часть 1    часть 2    часть 3    часть 4    часть 5    часть 6    часть 7    



Удивительны были духовные дарования старца. Он жил в теле, а был подобен бесплотным. Сколько раз я в этом убеждался! Расскажу один такой случай. Служил я в то время диаконом на Смоленском кладбище. Кстати сказать, диаконство мое было им тоже предсказано. Перед поступлением в семинарию я, как обычно, приехал на остров, ибо тогда уже ездил регулярно, не мог уже без этого. Побеседовал со старцем, все, что нужно было, решил. На прощание он мне говорит: «Скоро дьяконом будешь». «Когда?» — спрашиваю. «Следующим летом», — ответил старец. С тем и уехал. Но в душе недоумение: какое диаконство, когда я еще не поступил даже в семинарию? Пошутил, может, батюшка? На деле же вышло все по его слову. Меня, как окончившего вуз, зачислили в семинарию сразу во второй класс. Экзамены я сдавал успешно, так как за пять лет института привык к ним. По окончании второго класса мне предложили перейти в четвертый, минуя третий. Не дав никакого ответа, я уехал за город к родственникам до сентября следующего учебного года. А в начале июля неожиданно позвонили из епархиального управления с требованием немедленно явиться в город для сдачи ставленнических экзаменов и прохождения исповеди перед хиротонией.


И на память Тихвинской иконы Божией Матери, 11 июля, состоялось мое диаконское рукоположение.


Так вот. Служил я тогда на Смоленском кладбище. В то время алтарничала в храме некая Евдокия, скромная, опрятная и богомольная старушка. Никогда она своей близости к святыне перед прихожанами ничем не выказывала, что в то время редкостью было. Лицо у нее было круглое, и почти всегда на нем сияла добродушная улыбка. Была она чуть медлительна в своих движениях, чуть рассеянна и слегка подслеповата, отличала ее любовь к общению и излишняя, вполне извинительная, старушечья словоохотливость, иногда переходящая в болтливость. У меня в душе всякий раз веселая минутка наступала, когда я наблюдал за тем, как она неспешно, семеня ногами, несла мне кадило для совершения каждения. Эта самая Евдокия старца знала и обращалась к нему в прежние годы, когда возраст позволял. Перед очередным моим отъездом на остров она просит меня: «Отец Владислав, спроси у батюшки про меня. Я теперь старая, к нему уж не доеду. Пусть он мне через тебя словечко передаст». Те, кто у батюшки окормлялся, хорошо знали, что услышать слово от батюшки в свой адрес — это был большой подарок. Этому подарку душа долго радовалась и хранила его.


На острове, под конец своего общения с отцом Николаем, я попросил его: «Батюшка, Евдокия, алтарница наша, просит вас что­нибудь ей передать». Старец никогда не переспрашивал и не уточнял, какая такая Евдокия, да откуда она. Сколько таких вот Евдокий у него было, а он сразу безошибочно, без всяких дополнительных уточнений, определял, кто именно его просит. «Ничего не передавай», — услышал я краткий ответ. Тут я на миг представил, как она ко мне бросится после моего приезда и как я буду молчать. Мне стало жаль добродушную нашу Евдокию. «Батюшка, — попросил я вторично за нее, — она огорчится, скажите ей два слова». «Ну ладно, — уступил старец, подождав, — передай ей, что я скоро к ней сам приеду и все ей скажу».


«Вот тебе и ответ, — подумал я, — как хочешь, так и понимай». Но, уже находясь на катере, я понял его скрытый смысл. Так часто со мной бывало. Скажет старец что­нибудь неудобопонятное, а ты голову в недоумении ломаешь. Но потом, словно вдогонку, сам же и открывал твой ум. Вдруг внезапно, неизвестно откуда и чаще всего в самый неожиданный момент, приходило понимание смысла произнесенных слов. В этом тоже была своя духовная мудрость. Батюшка не хотел обнаруживать свои дарования в моем присутствии и вызывать во мне восхищение ими при непосредственном общении. Он как бы прятался в келейку от таких восторгов.


С острова я прямо на всенощную в свой храм приехал. В пономарке Евдокия, как я и предполагал, ко мне сразу бросилась: «Ну, что он тебе сказал?» «Сказал, что сам приедет и все объяснит», — ответил я. Надо было видеть разочарование нашей Евдокии. «Как же он приедет, когда он никуда не ездит?» — пробормотала алтарница и, убитая своим горем, тихо опустилась в кресло. «Раз сказал, что приедет, значит, приедет», — приободрил я расстроенную Евдокию. Но это ее не утешило. Всю службу лица на ней не было.


Прошла неделя после моей поездки. В субботу вечером приезжаю ко всенощной, захожу в алтарь. Через минуту в пономарку входит сияющая загадочным светом Евдокия и заговорщическим тоном, вполголоса, мне сообщает: «Владиславчик, останься после всенощной». «Ага, значит, свидание состоялось», — подумал я с удовольствием. Вот отошла всенощная, духовенство разъехалось по домам, а мы вдвоем, объединенные своим секретом, остались в храме, чтобы вполне насладиться разговором о батюшке. «Садись», — почти властно сказала мне Евдокия, указывая на кресло. Тут она была, конечно, полной хозяйкой положения, что прекрасно осознавала.


Я, в предвкушении ее рассказа, беспрекословно повиновался. «Сегодня утром, — торжественно начала она свое повествование, — когда кончилась Литургия, я в алтаре все прибрала, ковры начистила, да и присела отдохнуть. Думаю, посижу немножко, а потом пойду пообедаю. И вот, села я в это самое кресло, да и незаметно задремала. Утомилась, видать, немного. И, представляешь, в легкой дреме вижу: идет ко мне наш батюшка, а в руках у него Новый Завет. Он подходит ко мне, дает мне книгу и велит: “Открывай такое­то послание, такую­то главу и такой­то стих”. Я поискала, поискала и нашла. “Читай”, — говорит мне отец Николай.


Я стала читать, а там написано про то, что нужно меньше языком­то грешить. Батюшка мне часто эти слова напоминал, когда я к нему ездила. Да я, бестолковая, все одним грехом согрешаю, не исправляюсь. “Ты все поняла?” — он меня спрашивает, когда я кончила читать. “Да, — говорю, — батюшка”. Он тогда взял у меня из рук Новый Завет, закрыл его, повернулся и пошел».


Евдокия окончила свой рассказ и победным взглядом посмотрела на меня. Мы оба улыбались. Однако и я тут, не удержавшись, вставил свое «воспитательное», священнослужительское слово: «Вот, Евдокиюшка, ты мне не верила, а вот видишь, он и приехал». Несмотря на то, что посещение носило обличительный характер, счастью Евдокии не было предела. Она радовалась, как ребенок. Так старец на расстоянии посещал тех своих чад, которые не могли до него добраться.


* * *


Этот период памятен мне еще несколькими эпизодами, связанными со старцем. Поведаю и о них.


В 1989 году на Смоленском кладбище была открыта часовня святой блаженной Ксении и освящен в ее честь правый придел кладбищенского храма. Это событие широко отмечалось как церковной, так и городской общественностью. Значение его было очень велико. Святая угодница, чья известность и почитание простирались за далекие пределы нашей родины, вновь вернулась к своей пастве. Огромная любовь к этой подвижнице не иссякла в народе даже за долгие десятилетия гонений на Церковь. Сколько ни обносили забором ее могилку, к ней стекались страждущие, оставлявшие свои записочки­просьбы к блаженной прямо в щелях поставленной властями ограды.


Справедливости ради отмечу, что и на мою долю выпала честь, наряду со многими, послужить угоднице своим малым, скромным трудом. Никак не предполагал, что это общецерковное событие коснется и моей жизни. А устроил все, конечно, старец. Вот как было дело.


Примерно за полгода до этого события я побывал на острове и имел беседу с отцом Николаем. В конце разговора батюшка обратился ко мне с вопросом: «Ты пишешь что­нибудь?» «Нет», — ответил я. «А ты напиши», — велел старец. «Что же мне писать?» — уточнил я у него. «Что хочешь», — сказал он. Затем, помолчав, прибавил: «Вот о Ксении блаженной ничего не написано. О ней и напиши».


Все это показалось мне странным и непонятным. Во­первых, про блаженную Ксению уже написано, и немало. Не мог же старец этого не знать. Во­вторых, в то время мне казалось, что писать — значит увеличивать размеры своего суетного тщеславия. Уж чем­чем, а «графоманством» я вполне насытился за годы обучения в институте. В свое время чтение литературоведческих книг было моей страстью. Часами, никем и ничем не понуждаемый, я просиживал за книгами. Пока я учился в вузе, все это было в порядке вещей. Хотя уже и тогда, после крещения, я стал соображать, что у меня не должно быть пристрастного отношения к филологии. И не только соображать, но и мучиться этой страстью. Ведь любая страсть треплет, изматывает душу. Но бороться со своей любовью к чтению было сложно. Помню, что я даже установил однодневный пост на «вкушение» филологической «пищи» — в среду и в пятницу старался не притрагиваться к ней. Надо сказать, что только этот прием и помог мне удерживать свой филологический пыл в разумных пределах. И вот теперь, когда я диакон, когда служу у Престола и наполнен совсем другим духом, мне было предложено вернуться к этому занятию. «Опять возвращаться к тому, что изжито, и облекаться в старый кафтан?


Нет, батюшка, здесь я вас ни за что не послушаюсь», — решил я, несмотря на свое глубокое чувство к этому человеку.


Прошло полгода или год после этого разговора, в точности не помню. Я его благополучно забыл, так как бесповоротное решение было мною принято. А далее все развивалось следующим образом. После освящения придела в честь святой блаженной Ксении в храме Смоленской иконы Богоматери настоятель его, протоиерей Виктор Московский, дает мне задание сделать статью об этом событии в епархиальном периодическом издании. «Ты у нас филолог в единственном числе на приходе, тебе и карты в руки», — сказал он мне. И сколько я ни отказывался, сколько ни упрашивал, сколько ни отрицался, все было бесполезно. «Батюшка, я ведь никогда в журнальном жанре не работал, я ведь литературовед», — канючил я, ходя следом за отцом настоятелем. Но, увы, все было тщетно, никакие уговоры не помогали. Пришлось садиться за письменный стол.


«Вот видишь, отец, а ты отнекивался. Очень даже поэтично у тебя получилось», — сказал мне отец Виктор после публикации заметки. А я, вспомнив данное мне благословение отца Николая, про себя подумал: «Надо же, и здесь, как я ни крутился, по слову старца все получилось».


Но, конечно, его благословение не только одной статьи касалось. Он поставлял меня тогда на путь словесного служения Церкви, на поприще христианской литературной деятельности. Я как бы слышал его голос: «Все, что в тебя, милок, заложено свыше, не должно втуне лежать, а должно плод приносить. Не борись с этим в себе, а употреби на служение Христу».


И если бы не его благословение, то так и оставался бы я в разлуке с самим собой, страдая в конечном итоге неполнотой своего служения Богу и при этом не понимая, что со мной происходит. Но старец вовремя «вправил» меня в нужную колею, за что я ему премного благодарен. Ибо нет ничего ценнее, когда человек на своем пути оказывается.


Второй поучительный эпизод этого периода связан с моими личными жилищными проблемами. Живя в Петербурге в крохотной комнатке площадью в одиннадцать квадратных метров, мы с супругой и четырехлетним сыном, безусловно, испытывали немалые трудности.


Я уже тогда в сане диакона был, учился в семинарии в третьем классе, а условий ни для молитвы, ни для учебы не было. Жена в школе работала преподавателем литературы и русского языка, и ей тоже надо было к урокам готовиться, тетради проверять. А какая учеба, работа и молитва в такой тесноте. Однако вскоре в Городском отделе народного образования супруге, как молодому специалисту, до подхода городской очереди, выделили комнату большей площади. Мы подобрали устраивающий нас вариант и намеревались переселиться. Но не тут­то было. Наши новые соседи не согласны были с решением исполкома и открывать нам дверь в квартиру не собирались. Поэтому общались мы друг с другом через запертую дверь: мы — на лестничной площадке, а они — с той стороны входной двери. Получился любопытный казус: из старого жилья нас уже выписали, а по новому месту прописки нам было не въехать. Такая вот характерная зарисовка советских будней.


Что было делать? Можно было обратиться в суд и вселиться через судебных исполнителей. Но, во­первых, это надо было по кабинетам долго ходить, а во­вторых, как дальше­то жить с такими соседями, упорство которых с самого начала приходилось преодолевать судебными инстанциями? Невеселая получалась ситуация. Не видя никакого выхода из создавшегося положения, я принял стандартное для русского человека решение: не делать ничего, махнув на все рукой. Будь что будет.


Подошло время, и я поехал на остров, но не с квартирными сложностями, а с обычными, накопившимися за год, вопросами. Я ведь жилищную проблему уже решил, так зачем старца беспокоить. На острове все вопросы, какие заготовил, обсудил и собирался уже уходить, как вдруг отец Николай меня сам спрашивает: «Как у тебя с жильем­то?» «Все хорошо», — не моргнув, соврал я. Почему я так ответил? Скорей всего, по своей гордости. Я ведь изначально был против всех этих инициатив супруги, связанных с «одолжациями» у ГорОНО. «Терпеть, — думал я, — так терпеть». Поэтому таскался я за ней по всем этим комнатам со смотровым листом в руках с большой неохотой. Мне хотелось только на Бога надеяться, а тут приходилось просить у одних, у других, у третьих. В душе я даже рад был, что дело в тупик зашло. «Вот, — думаю, — не по Божьему пути пошла, следовательно, и результат получила соответствующий». Конечно, тут не обошлось без скрытой гордости. Я ждал, что все разрешится без особых хлопот, треволнений и хождений по мукам. Я не понимал того, что помощь Свою Господь через это ГорОНО оказывал и что в то же время от меня ждал встречных трудов и мучений во исцеление моей гордыни. Так Он и руку Свою простирал, и меня во смирении соблюдал. Но я был нетерпелив и заносчив.


Ничего мне тогда старец на мою ложь не ответил. Он­то видел, что имеет дело с тяжелой душевной патологией, так что словами тут ничего не изменишь. Поехал я обратно, уверенный в правоте своих суждений. А через две недели после поездки раздался звонок по телефону с места нашей новой прописки. Позвонила одна из соседок и пригласила прийти. Прихожу, дверь в новую комнату открыта, соседи ходят, здороваются как ни в чем не бывало. Как будто и не было никаких проблем и долгого противодействия с их стороны. Как в сказке. Полгода ничего не могли поделать, как ни бились, а разрешилось все само собой после поездки на остров.


Делая потом ремонт в этой новой комнате, я долго анализировал происшедшее. «Почему же, — думаю, — сразу все не получилось, если в конечном итоге на этом варианте все и замкнулось?» Ну и докопался­таки до своей неправоты, увидел свою гордость. Так­то старец мудрый одним движением и проблему решил, и гордыню мою посрамил.


* * *


Батюшка немалое значение придавал внешнему облику пастыря. Только меня в иерейский сан посвятили, он, по моем приезде, обратился ко мне: «Ты волосы­то что — стрижешь?» И, не дожидаясь моего ответа, велел: «Не стриги». Добавлю мимоходом, что батюшка делал подобные замечания без всякой строгости и назидательности в голосе, как­то очень просто и само собой разумеющимся тоном. И тем не менее, его слова проникали всегда очень глубоко, и после них как­то неловко и стыдно было поступать иначе. Характерно, что до моего посвящения в сан он мне таких наставлений не давал. При этом старцу не свойственны были неопрятность или неряшливость. Если посмотреть на его фотографии, то везде он на них внешне очень благообразен и предельно скромен.


Со скромностью неразлучна бывает и добровольная бедность. Евангельское нищелюбие сопровождало батюшку всю его земную жизнь. Ничего лишнего или изысканного он у себя в доме не держал. Помню, сшили мне как­то подрясник из очень грубой и дешевой материи, довольно примитивного фасона. Приехал я в нем к батюшке. Старец, потрогав мое одеяние, первым делом мне сказал с оттенком уважения: «Хороший у тебя подрясник». В другой раз я приехал к нему со знакомым священником, и тот начал обсуждать со старцем вопрос покупки машины. Автомобиль действительно ему был нужен, так как его далекий приход находился в глуши, и добираться до него было крайне неудобно. Отец Николай слушал молча доводы приезжего иерея, а потом промолвил: «Надо только сначала приготовить...» «А я уже все приготовил, — перебив, с поспешностью и воодушевлением стал уверять его священник, — и гараж, и все прочее». «Надо сначала приготовить гроб», — закончил свою мысль старец.


Но молодой пастырь не послушался совета духовного отца и все­таки приобрел «Ниву», на которой впоследствии перевернулся. Со мной, кстати сказать, такая же история произошла. Для успешного хода реставрационных работ по храму, где я служил, благотворитель, совершавший его восстановление, подарил мне машину. «Немедленно продай ее», — категорично потребовал от меня старец, когда я поведал ему об этом. Но я не послушался и решил это сделать по окончании реставрационных работ. Результат был тот же самый: на полном ходу у меня заклинило двигатель, и машина стала неуправляемой. Через две­три ужасных минуты я оказался в кювете всеми четырьмя колесами вверх. По милости Божией, все обошлось благополучно, и я отделался испугом. Но с тех пор не решался нарушать или как­то переиначивать слово, сказанное старцем.


* * *


В этот же приезд со священником из далекого прихода отец Николай весьма решительным образом переменил место моего прежнего служения. В тот раз мы добирались до острова с немалыми трудностями. На озере поднялась большая волна, и ехать до места назначения на утлом суденышке, управляемом совершенно пьяным рыбаком, было небезопасно. Нас кидало из стороны в сторону, и казалось, что еще немного, и мы окажемся в не на шутку разыгравшейся стихии.


Старец встретил нас довольно приветливо и пригласил в домик. «С чем пожаловали, молодые люди?» — спросил он нас, когда мы немного пришли в себя после путешествия. Спрашивать мне было особенно нечего, так как я поехал по просьбе моего сотоварища в качестве сопровождающего лица. Но уж коль приехал, то надо было что­то говорить, тем более, что отец Николай вопрошал нас обоих с некоторой настоятельностью в голосе. Я был не готов к такому повороту событий. Мне представлялось, что побуду немножко возле старца, да обратно уеду.


И вот я стал говорить о том, что в тот момент пришло мне в голову, без всякого предварительного обдумывания. А пришло мне на ум вот что.


Месяца за два до поездки мне предложили перейти в другую епархию, в то место, где я когда­то, еще во время учебы в институте, исполнял обязанности псаломщика. Студенту вуза довольно сложно было тогда, в советское время, пристроиться на приходе в крупном городе. Все прихожане на виду были, и настоятель мог навлечь на себя неудовольствие властей тем, что собирает вокруг себя образованную молодежь. Поэтому и пришлось мне поискать места в близлежащей епархии. Мои не очень продолжительные поиски завершились успехом, и на последнем курсе вузовской учебы по праздничным и выходным дням я с большой радостью ездил на приход, где меня ждали стихарь и богослужебные книги. Как памятны мне эти поездки! Сколько внутреннего просветления и какого­то нового, необычного знания они несли в себе! Как наполняла и питала меня Церковь! Каждый раз я возвращался обратно, испытывая духовное утешение и особый подъем от своего участия во всенощном бдении и Литургии.


Оттуда­то, с того храма, где меня когда­то приютили, где я впервые осознал свою неразрывную связь с Церковью, и поступило приглашение в тот момент, когда я уже был священником. Я ответил что­то неопределенное и, не придавая особого значения этому факту, очень скоро забыл его. Это произошло еще и потому, что мне было известно негативное отношение отца Николая к частым переходам священнослужителя с места на место. Но на острове, когда старец поставил меня перед необходимостью спрашивать, я почему­то вспомнил именно этот эпизод двухмесячной давности, который, откровенно говоря, не вызывал во мне никакого вопроса. «Да вот, батюшка, — начал я, чтобы хоть что­то спросить, — предлагают перейти в другую епархию». «Вот и хорошо, — живо отреагировал старец, как будто давно ждал именно этого вопроса, — переходи». Я, признаться, от неожиданности опешил. Чтобы убедиться, что не ослышался и что старец не шутит, я произнес название того города, куда мне предлагали перейти. Но в ответ услышал те же слова, и в еще более уверенном тоне: «Вот и замечательно, вот и поезжай». Я в великом недоумении и смущении посмотрел на батюшку: он был весел, как будто даже забавлялся моей растерянностью, и как­то по­особенному радостен.


Но мне было не до веселья. Оставить привилегированный приход в центре города, где ко мне был расположен настоятель, где сложились хорошие отношения с клиром, и отправиться в провинциальную неизвестность! На мгновение я даже пожалел, что задал этот вопрос. Ведь теперь, после ответа старца, надо было следовать ему. Я впал в глубокую задумчивость, из которой долго не мог выйти. Но батюшка как будто и не замечал ее. Он с такой легкостью отнесся к предстоящему мне переходу, словно предлагал мне поменять ботинки, а не епархию. «Хоть бы слово сказал для ободрения», — подумалось мне с некоторой досадой. Но батюшка только молчал и загадочно улыбался. По своему обыкновению, ни слова лишнего не сказал. Предоставив меня своим думам, он обратился к беседе с моим спутником.


Не буду говорить о той реакции, которая последовала после подачи прошения о переходе. О ней нетрудно догадаться: удивление, кривотолки, догадки и предположения, не имеющие ничего общего с подлинной причиной моего шага. Скажу только, что старец, как всегда, оказался прав. Все шесть лет пребывания в другой епархии были отданы мною на устройство православной гимназии, предоставляющей учащимся стандарт народного образования в тесном соединении с религиозным обучением и воспитанием. Начал я, что называется, с абсолютного нуля, на голом энтузиазме. Ни средств, ни единомышленников, ни недвижимости. Это были годы насыщенного и всепоглощающего труда, по милости Божией успешно завершившиеся созданием очага школьного православного образования. К моменту моего возвращения обратно, в Петербург, школа была укомплектована педагогами, ей была передано от городской мэрии отдельное двухэтажное здание бывшей детской поликлиники, она обрела права юридического лица и стала даже получать частичное, но стабильное финансирование от Министерства просвещения. Сейчас она возглавляется другим лицом, ежегодно расширяется и продолжает свою деятельность.


Да и в духовно­нравственном плане этот очень непростой и даже местами тяжелый период дал мне столько, сколько не дало бы размеренное и спокойное служение на благополучном приходе Смоленского кладбища. Человек духовно растет в том случае, когда может видеть свое несовершенство на опыте своей жизни, не умозрительно, а реально убеждаться в своих недостатках и немощах. Этот процесс, при котором человек вынужден периодически расписываться в своей беспомощности, протекает болезненно и нелегко, но в конечном итоге именно он, как ничто другое, нравственно обогащает человека и делает его ближе ко Христу.


* * *


Уж если зашла речь о человеческих недостатках, то следует сказать несколько слов и о том, как старец умел их обличать и исправлять. Был у меня один грех, причинявший мне немало огорчений и переживаний. Периодически я страдал рецидивами мрачной раздражительности и вспыльчивости. Трудно жить с этим христианину, так как ничто столько не отравляет существование окружающим и ничто так не унижает человеческого достоинства, как потеря самообладания. Но и борьба с этим распространенным недугом непроста. И вот однажды, по приезде на остров, я обратился к старцу с довольно глупым вопросом, не лишенным, к тому же, затаенного тщеславия. Не помню в точности его словесной формы, помню только его смысл. Я спросил отца Николая, что бы мне этакое особенное делать для вящего благоугождения Богу. Не глядя на меня, старец ответил: «Не скандальте».


Ух, как больно мне стало от этого слова!


Я отскочил от батюшки, как будто меня обдали крутым кипятком. Его слова попали в самую точку и глубоко уязвили мое самолюбие. Но что делать? Для нашего излечения иногда нужны не сладкие пилюльки, а горькие лекарства, и отец Николай решительно употреблял их там, где это требовалось. Впоследствии, как я полагаю, не без молитвы батюшки, я обнаружил главную причину терзавшего меня недуга и освободился от него.


Вообще, когда надо было, старец умел легким движением ставить человека на место. Как­то я приехал, а у него целая толпа народа. Это было уже тогда, когда вокруг старца сложился не совсем здоровый ажиотаж и когда к нему стали съезжаться люди, далекие от поисков духовной пользы. Батюшка появился на крылечке и обратился к приехавшим со своим излюбленным назиданием общего характера: «Положитесь, дорогие мои, во всем на волю Божию, и все будет так, как вам надо». После этого он сделал резкое движение по направлению к своей келейке. Народ, видя, что старец собирается уходить, заволновался и загудел. Но батюшка не обращал на это ровным счетом никакого внимания. Я стоял рядом, возле него, и торопливо спросил старца довольно громким голосом: «Батюшка, а когда мне лучше подойти к вам?» В этом вопросе заключалось мнение о том, что я представляю собой некое исключение из толпы и имею на старца больше прав, чем все собравшиеся. А как же? Я­то ведь, не в пример прочим, давно езжу... Поэтому я и услышал в ответ на свою гордыню его отрезвляющие слова: «Через двадцать лет». После этой лаконичной фразы старец скрылся за заветной дверью своего домика.


В другой раз отец Николай велел мне после получения прихода в деревне там и поселиться. Для городского жителя это непростой шаг. Многие священники не живут в сельском месте своего служения, а приезжают туда только в воскресные и праздничные дни. Но для чего­то, вероятно, такой шаг нужен был мне, и старец дал мне такое благословение. Деревня так деревня. Меня не очень это смутило, в силу того, что я плохо представлял себе специфику деревенской жизни. И дело совсем не в иных бытовых условиях и даже не в особом ритме и укладе деревенской жизни, к которой не так­то просто приспособиться человеку, сформировавшемуся в большом европейском городе. («Чего ты, отец, с высшим образованием в эту дыру забрался?» — спросил меня тогда один мой знакомый священник). Сегодняшняя постсоветская деревня весьма своеобразно и не всегда предсказуемо реагирует на поселение священника в сельской местности. Все­таки, несмотря на определенные сдвиги в общественном сознании, она воспринимает его как человека чужого и чуждого мира и окружает его плохо скрываемыми враждебностью и недоверием. Признаться, жить в такой атмосфере не совсем уютно. (Это относится к вновь открывшимся приходам, где местным жителям, большинство из которых остаются неверующими людьми, приходится привыкать к постоянному присутствию духовного лица). Не ведая всех этих «подводных течений», я с легкостью решился на переезд.


Но вот супруга моя категорически отказалась перебираться из города в деревню. И никакие уговоры тут не помогали. Что поделать? Я поехал к старцу с возникшей трудностью и уже думал, что, наверное, придется отказаться от деревенской жизни. Но батюшка разрешил возникшую проблему, казавшуюся мне неразрешимой, с виртуозной простотой. «А ты передай ей, что если она не поедет, то будет болеть», — сказал мне старец. Эти слова возымели мгновенное действие: никаких споров и разногласий на эту тему больше не возникало. Я, разумеется, от этой находчивости старца пришел в полное восхищение.


* * *


Старец огромное значение придавал молитве за умерших. Он проникался к ним совершенно особым состраданием. Думаю, что оно было в нем результатом опытного знания того, что ждет человека за гробом. Когда у него спрашивали, отпевать ли такого­то, о котором неизвестно, был ли он крещен, старец без промедления отвечал: «Отпеть, отпеть».


Однажды батюшка велел мне молиться за моего усопшего некрещеного отца. У отца был тяжелый, трудно переносимый характер и неспокойная душа, чего­то постоянно ищущая. Он оставил нас, когда мы с сестрой учились в пятом классе. С тех пор я практически не поддерживал с ним отношений и даже избегал встреч с ним. Смерть его была трагической и преждевременной, он скончался в возрасте сорока семи лет. После его смерти передо мной возник вопрос: молиться за него или нет? И если молиться, то как? Это было в самом начале моего церковного пути, я тогда только начал в храм регулярно ходить. И вот сразу же я оказался перед таким непростым жизненным вопросом. После долгих размышлений и колебаний я принял решение все­таки воздержаться от молитвы за него, так как считал себя духовно неокрепшим для такого серьезного дела. «Неизвестно, — полагал я, — какими последствиями это может для меня обернуться. Что я понимаю в этом?»


Но через некоторое время произошло событие, которое заставило меня изменить свое решение. Это случилось после того, как отец явился мне ночью, во сне. Я увидел его сидящим спиной ко мне, так что лица его мне было не видно. Голова его была низко опущена. Он молчал и почти беззвучно о чем­то плакал. Я почувствовал, что он, всеми оставленный, бесконечно одинок, беззащитен, и что без слов, не поворачивая ко мне своего лица, просит у меня чего­то. Казалось, что его неописуемому горю не было предела.


И самое страшное заключалось в том, что он даже не в состоянии был мне хоть что­то объяснить. При жизни я никогда его таким не видел. Я до сих пор помню, как во сне содрогнулся от невыразимой жалости к нему. Эта жалость не была похожа на обычную жалость, какую испытываешь к страдающему человеку. Ничего подобного при его жизни я не испытывал к нему, да и вообще к кому бы то ни было. Это было совсем незнакомое чувство.


Проснулся я в холодном поту от увиденного и потом долго не мог забыть этого короткого явления своего умершего отца. Умом я понимал, что отец просит молитвы, хотя бы какой­нибудь. Но, откровенно говоря, у меня не было сил это сделать. Я был настолько потрясен этим сновидением, что некоторое время пребывал в оцепенении, в скованности от того, что мне открылось через него. Я отдавал себе отчет в том, что через него я не только получил весть о своем отце, но и прикоснулся к тайне потустороннего мира, к реальности адских мук. По состоянию своего отца я получил опытное представление о том, что испытывает человек, оказавшись за чертой видимого мира. После таких открытий в корне меняется отношение к жизни и к тому, что в ней происходит. Все, что до этого казалось в ней важным и значимым, теряет свой смысл и предстает в совершенно ином свете. Отчетливо начинаешь видеть, что твое существование большей частью состоит из вещей суетных и никак не определяющих его сокровенной сути, то есть твоей участи в вечности. А ведь до этого я воспринимал все эти пустяки всерьез и в осуществлении своих ничтожных и убогих планов и намерений полагал единственный смысл всей своей жизнедеятельности.


Итак, оглушенный и придавленный увиденным, я не молился за отца. Мне требовалось время, чтобы переварить то, что мне открылось. Но это было несколько эгоистично, так как отец ждал моей реакции. И вот через некоторое время сновидение повторилось с первоначальной силой и проникновенностью. Стыдно признаться, но и после него я, сам не зная почему, оставался в бездействии. Понадобилось третье явление, в точности повторявшее два предыдущих, чтобы я, наконец, начал просить Бога за своего отца в своей домашней молитве.


А дальше произошло то, что обычно происходит в таких случаях. Постепенно острота и глубина пережитого во сне забывалась, стиралась заботами дня, и молитва моя охладевала.


В конечном итоге через несколько лет я окончательно оставил свою молитву, даже не заметив, как это произошло.


В этот самый момент забвения своего молитвенного долга и настиг меня всезнающий и всепроницающий старец. В конце очередной встречи он неожиданно обратился ко мне с вопросом: «Ты за отца молишься?» В его голосе звучала тревожная нотка. Я тут же живо вспомнил все посмертные события, которые связали меня и отца особыми узами. Батюшка спрашивал с таким подтекстом, как будто бы ему была известна тайна этих наших встреч. Словно он слегка обличал меня за оставление молитвы о родителе после всего того, что было. Я стал задавать конкретные вопросы о том, как правильно надо совершать поминовение отца. Дав мне в этом необходимые наставления, старец отпустил меня с миром.


Прозорливость старца, проявленная в только что описанном случае, — это бесконечная тема. О ней уже было сказано немало, и можно говорить еще очень долго. Чтобы не перегружать своего рассказа и не переутомлять читательского внимания, приведу два характерных случая.


Однажды, когда я только начал ездить к отцу Николаю, довелось мне попасть к нему вместе с другим молодым человеком, которого звали Константин. Принимал батюшка нас в церкви. Он сначала побеседовал со мной, а потом — с моим попутчиком. Беседы, как и всегда, были непродолжительными. Старец умел в двух словах сказать самое главное, в нескольких выражениях обозначить жизненную программу на многие годы вперед. Кроме нас двоих больше никого не было. Пока отец Николай вполголоса разговаривал с Константином, я обходил иконы в храме. Подойдя к последнему образу, я случайно услышал последние слова, сказанные старцем своему собеседнику. Батюшка благословлял его на монашеский путь и советовал идти в Оптину пустынь, которая как раз только открылась. В конце разговора старец направился в алтарь, вынес оттуда полотенце и подарил его в качестве напутствия будущему иноку. Я стоял рядом и с интересом наблюдал за тем, как старец с любовью вручал Константину полотенце и как тот с благоговением его принимал. Все совершалось молча, без слов.


Ничего, вроде бы, особенного не происходило. Однако было во всем этом что­то таинственное. Кругом тишина, только святые смотрят на нас с икон, и в этой тишине — бесшумные движения старца, отправляющего свое чадо на иноческий подвиг. Нельзя было за всей этой простотой не уловить торжественности и ответственности переживаемой минуты.


Предавшись созерцанию этой глубоко назидательной и многозначительной картины, я совершенно забыл про себя. И вдруг батюшка повернулся в мою сторону и сказал: «А Владислав тоже хочет». Я, признаться, услышав эти слова и выйдя из своего созерцательного состояния, даже немного обиделся на старца. Мне подумалось, что он в такую высокую минуту заподозрил во мне зависть к Константину и легкую досаду на то, что я, в отличие от него, уезжаю без подарка. Но во мне и тени этого чувства не было. Поэтому я принялся, как умел, разубеждать в этом отца Николая. Однако старец, не обращая внимания на мой протест, вторично отправился в алтарь и вышел оттуда с новым полотенцем в руках. Через несколько мгновений оно оказалось в моих руках. Мне ничего не оставалось, как принять его и поблагодарить батюшку за оказанное мне внимание.


Всему этому я не придал тогда особого значения. Я наивно полагал, что поступок старца объясняется его деликатностью и нежеланием меня обидеть. Может быть, я и совсем забыл бы про этот эпизод, если бы не полотенце, которое с тех пор хранится у меня. И вот только через двадцать лет, когда я сам, по благословению батюшки, был пострижен в монахи, я вновь вспомнил все мельчайшие подробности той памятной встречи. И только после этого мне открылся подлинный, неприкрытый смысл сделанного тогда подарка: им старец не деликатничал, как мне тогда показалось, ибо он вообще чужд был светскости в поведении, а выражал свое отношение к моему иноческому будущему.


Вспоминая теперь все это, я поражаюсь не только тому, что старец уже тогда, когда я и о священстве не помышлял, увидел меня в монашеском облике. Удивительно и то, в какую форму он облек свое предсказание. Он не сказал мне тогда об этом напрямую, чтобы не вводить меня, женатого человека, в смущение и не лишать меня радостей семейной жизни. Он выразил это так, чтобы потом, когда наступит время, я без всяких сомнений и колебаний, которые не покидали меня и тогда, когда он высказался о постриге вполне определенно, воспринял свой новый путь как волю Божию.


Второй запомнившийся мне случай был совершенно другого рода. Батюшке была открыта не только вся жизнь человека, но и его внутреннее состояние в момент приезда на остров.


И если это было необходимо, он умел вносить в него соответствующие «коррективы», улучшать духовное самочувствие приехавшего к нему христианина.


Помню, что в одно из посещений Залита я прибыл туда в состоянии острой апокалиптической психопатии, которое возникло у меня, как мне казалось, под влиянием наблюдаемой мною моральной деградации окружающего мира. Эта психопатия, будучи формой душевного заболевания, ничего общего не имеет с подлинно христианским ожиданием конца человеческой истории. Несомненно, что христианская деятельность у отдельных подвижников не утратит своей цены и значимости, своей духодвижной силы даже при всеобщем отступлении и приближении конца. Ибо духовное равновесие в человеке, делающее его способным к внутреннему созиданию, в общем и целом определяется только тем, насколько он пребывает в Боге. В этом отношении характерен пример святого Иоанна Богослова, созерцавшего страшные картины последних дней человечества и не устававшего при этом повторять: «Дети, любите друг друга». Поэтому упадок духовных сил происходит в христианине вовсе не потому, что он приобрел проницательный взгляд на окружающую действительность. Это есть свидетельство духовной незащищенности человека, отсутствия в нем благодатной поддержки свыше.


Вот в такой­то апокалиптической депрессии я и приехал однажды к старцу. Причем это состояние не казалось мне чем­то таким, от чего следует избавляться, как от недуга. Мне представлялось, что в настоящее время эта депрессивность в той или иной степени присуща всем и что иначе и быть не может. Мне и в голову не приходило задавать старцу вопрос на эту тему. Настолько мне здесь все казалось ясным и понятным.


После состоявшейся беседы я услышал неожиданный вопрос батюшки: «Ты знаешь, сколько мне лет?» И, не дожидаясь моего ответа, он сказал: «Мне без одного девяносто, а я потом еще сорок хочу». Догадываясь, какую тему затронул старец, я выразил свое недоумение: «Но ведь это очень много». «Нет, — возразил отец Николай, — не много, я так хочу».


Не могу сказать, что эти слова произвели на меня тогда особое впечатление. Просто я принял их, что называется, к сведению. Но потом произошло следующее: все чаще и чаще они стали всплывать в моем сознании и начали постепенно выводить меня из плена той самой скрытой депрессии, с которой я приехал на остров. Я явственно ощутил их исцеляющую силу. В непродолжительное время во мне восстановилась естественная воодушевленность и работоспособность, и от охватившего меня недуга вскоре не осталось и следа. А впоследствии пришло и ясное понимание духовных причин этого распространенного в наше время заболевания. Так старец реагировал на внутреннее состояние тех, кто к нему обращался.


* * *


Батюшка в духовной жизни придавал огромное значение Иисусовой молитве. Без сомнения, он сам был тайным делателем ее, потому и постиг опытно великую пользу от нее. Многие духовники не рекомендуют ею заниматься, так как считают, что без духовного руководства и стороннего наблюдения это делать небезопасно, что иначе это занятие может обернуться для человека тяжкими последствиями. А так как в настоящее время таких руководителей не осталось, то, следовательно, по их мысли, лучше не подвергать себя риску и держаться общеупотребительных молитвенных последований: канонов, акафистов, Псалтири и т. п.


Отец Николай никогда не порицал открыто этого мнения не потому, что он был с ним согласен. Батюшка вообще всячески уклонялся от того, что рождает разногласия и распри, так как ему был глубоко чужд дух спорливости. Батюшка считал, что разногласия и разделения в церковном обществе не всегда изживаются открытым декларированием своих взглядов, не всегда врачуются прямым объявлением своей позиции. Он видел, что такие методы зачастую отнюдь не погашают, а только подливают масла в огонь, только раздувают пожар возникающих раздоров. Поэтому, будучи делателем непрестанной молитвы Иисусовой, он никогда и никому не навязывал своего духовного опыта.


То, что старец считал эту молитву в современных условиях чуть ли не единственным средством, безошибочно поставляющим и удерживающим человека на пути спасения, стало для меня очевидной истиной после одного из посещений острова. В тот раз, отправляясь к старцу, я подумал о том, что, руководимый боязнью сделать неверный шаг и сбиться с предназначенного мне пути, я все время спрашиваю его о своем земном пути. Конечно, это очень важный момент в духовной жизни, который является ее необходимым условием. Но мне показалось, что при этом я как­то мало забочусь или, вернее, совсем не забочусь о том, чтобы в то же время и душу удерживать в правильном устроении. Поэтому, оказавшись на острове и обсудив со старцем приготовленные вопросы, я в конце встречи спросил его и о том, какое делание лучше всего поставляет человека на путь спасения.


Я хорошо помню реакцию батюшки на мой вопрос. Он, выслушав меня, стал очень серьезным. Повернувшись лицом к алтарю, старец медленно трижды перекрестился и поклонился. Потом, обратившись ко мне, твердо сказал: «Творить молитву Иисусову». «А как?» — спросил я у батюшки и пожаловался на то, что все время вкрадываюсь помыслами при ее проговаривании. Но старец не дал мне никаких конкретных указаний на этот счет. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго, — воспроизвел он святоотеческий текст, заключающий в себе великую спасительную силу, и добавил, — а больше я тебе ничего не скажу».


Смысл этих слов мне был ясен. Иисусовой молитве невозможно научить теоретически, ее нужно проходить опытным, деятельным путем, и тогда Сам Господь даст молитву молящемуся. В этом отношении отец Николай всецело доверялся водительству Божию и полагал, что тот, кто совершает ее в простоте и смирении сердца, находится вне духовной опасности. Главное — не делать из нее духовного «упражнения» для приобретения тех или иных благодатных даров, а искать в ней прежде всего сокрушенного и покаянного начала. Именно в этом — прямой и непосредственный смысл слов этой молитвы. И без нее подвижник вряд ли сможет противостоять всем козням диавольским, приобрести необходимую чистоту ума и сердца. Только посредством ее православный христианин входит в блаженное единение со Христом, и именно от нее рождается в нем вожделенный дух спасения.


Иисусову молитву отец Николай считал первым и главным орудием в духовной жизни, данным Церковью на все времена, а для нашего времени — в особенности. Мне пришло на память, как одна моя прихожанка просила через меня у старца благословения на обучение в музыкальной школе своей семилетней дочки. Ответ батюшки поверг всех нас в изумление. «Передай ей, — сказал он, — пусть она лучше творит молитву Иисусову». Такое благословение он послал несмышленой девочке в деревню, где никто и понятия не имел о том, что это такое.


«Творить молитву Иисусову», — этими словами, сказанными твердо и непреложно на мой вопрос, как мне кажется, старец оставил свое духовное завещание всем ревнующим о своем спасении и ищущим духовного совершенства в современном мире.


* * *


Из всех удивительных и необычайных для нашего времени благодатных даров, которыми Господь украсил Своего верного раба — залитского затворника и подвижника — два из них, пожалуй, наиболее удивительные. Это — его любовь и смирение.


«Я тебя благословил, а теперь ты меня благослови», — услышал я один раз повеление от батюшки после обычного благословения, полученного на пороге его келейки. Я с немалым удивлением посмотрел на него. «Может, он меня таким способом обличает в излишней назидательности?» — промелькнуло в моем уме. С непроницаемым лицом старец стоял в дверях домика и своей неподвижностью давал мне понять, что не пустит меня за порог кельи, пока я не выполню того, что мне было сказано. Я был в полной растерянности и недоумении. Что было делать? Благословлять старца? Мне легче было бы, если бы рука моя отсохла, чем решиться на такое. Упорствовать? Значит остаться без приглашения войти в дом и без последующей беседы. Помедлив в нерешительности, я набрался храбрости и, как человек, которому предстоит войти в ледяную воду, с поспешностью сделал рукой благословляющее движение. И только после этого мы вошли в сенцы.


Потом я долго ломал голову над тем, что бы все это значило, пока не нашел ответ в одной святоотеческой книге. В ней было сказано: «Если услышишь, что какой­нибудь старец почитает ближнего выше себя, то знай, что он достиг уже великого совершенства, ибо в том­то и состоит совершенство, чтобы предпочитать себе ближнего». После этих слов я понял, что необычный поступок батюшки был как выражением его смирения, так и преподанием духовного урока своему чаду. Одним словом, это было своеобразное подражание Христу, умывшему ноги Своим ученикам.


Что же касается любви батюшки, то ее ощущал каждый, приезжавший к нему на остров. Здесь все было пронизано ею. Ибо старец жил здесь по своим особенным законам, как блаженный младенец, как будто окружавшая его действительность была бессильна что­либо изменить в его отношении к Богу и человеку.


Она и на самом деле ничего не могла поделать с прочно утвердившейся в его душе любовью. Невзирая на то, что сегодняшний мир ничего не привносит в душу человека, кроме озлобленности и ожесточения, а эгоизм становится правилом и нормой существования, старец неустанно внушал своим чадам, что в своих отношениях с ближним следует руководствоваться только любовью, только милосердием, только состраданием. Даже к врагам своим он учил относиться по­христиански.


Не только мир, но и нынешняя церковная действительность тоже скудеет любовью, и чем дальше, тем все больше и больше завоевывается мирским духом. Эти процессы, о которых предупреждал Спаситель в Своей беседе с апостолами, порождают даже в искренне верующих людях отгороженность друг от друга, отчужденность, замкнутость и, как защитную реакцию на все происходящее вокруг, — стремление жить только своими интересами. Так или иначе, и я — священник, а теперь и монах — постоянно ловил себя на том, что, вращаясь в мире, и я, грешный, захватываюсь этим духом и незаметно для самого себя утрачиваю нормы евангельской жизни. И вот, попадая на остров, я всякий раз оказывался в атмосфере любви, где сталкивался с совершенно иным отношением к человеку, где слышал голос, возвращавший меня к тому, от чего я отпал и чего никак нельзя терять христианину. Здесь, рядом со старцем, я наполнялся его любовью к людям и хотя бы на краткое время оживал душою и сердцем для Бога и человека.


Дивный, незабвенный остров! Сколько же света, добра и подлинно Христовой любви привнес ты во мрак окружающей действительности! Да он и был, пожалуй, тем малым островом в океане человеческой лжи и неправды, который кротко, смиренно и неизменно излучал в мир свет и тепло Божественной Истины.


Свидетельство давнего сомолитвенника старца Николая


Протоиерей Олег Тэор.


(Добрый пастырь[3])


Познакомились мы с отцом Николаем тридцать лет тому назад. Я еще не был тогда священником, просто трудился в его приходе, в Самолве, где около храма похоронен его отец. Впоследствии я побывал и в тех деревнях, где прошло детство отца Николая.


Несколько раз отец Николай посылал весть, чтобы я к нему приехал. В то время расписание катеров было таково, что на острове можно было пробыть не более полутора часов. В мой первый приезд батюшка примерно за пятнадцать минут дал мне очень ценные рекомендации для диаконского служения, к которому меня готовили. Эти рекомендации никто до отца Николая не догадался мне дать. Он не только заботливо объяснял и показывал все нужное для практики, но и меня заставлял за ним повторять. Такое внимание очень тронуло меня и надолго запомнилось. Я стал часто приезжать к отцу Николаю. Подолгу оставался у него, ночевал, старался все фотографировать. Батюшка показывал мне свои фотографии, грамоты, стихи.


У отца Николая была, можно сказать, детская простота и чистота. Он очень любил и ценил красоту. Хорошо понимал искусство: поэзию, музыку. Сам сочинял стихи, хорошо играл на фисгармонии, очень красиво пел духовные песнопения. У меня сохранились некоторые записи. Я очень переживал, чтобы стихи его не пропали, потому что они были напечатаны на машинке в единственном экземпляре. Рад, что они сейчас вышли в свет.


Батюшка очень любил природу. Насадил множество деревьев, украсив пустынный до него остров, который почти не посещали даже птицы. Мы часто поливали с ним эти деревья. Тогда они были еще маленькие. Саженцы он привозил или получал из самых разных мест. Ему их присылали отовсюду. Везде его знали и очень уважали. Некоторые цветы он получил из Эстонии, из Тартусского университета.


Зимой отец Николай кормил птичек, которые стали жить на острове. Под его окнами всегда было развешено сало. Зная батюшкину любовь ко всему живому, в том числе к птицам, мы тоже приносили для них хлеб. Но от тех же птиц отцу Николаю приходилось спасать свои деревья, так как большие птицы садились на их верхушки и ломали их. Были целые недоразумения из­за этого.


Присутствовал я и на Литургиях, когда служил отец Николай. Служил он красиво, хорошо, благодатно. Часто читал народу или говорил поучения. Храм у него освещался только свечами и лампадами. По приезде он сам срезал электрическую проводку.


Помню, как во время проскомидии, на которой была гора записок, я спросил, сколько частичек вынимать из просфор. Он сказал, что в одной мучинке — миллион частичек. Но поминал он всех, о всех молился. Много к нему ездило народу, оставляли записки, и всех он помнил. Ходили к нему и мать моя, и тетя. Однажды отец Николай показал моей тете записочку, которую она написала несколько лет назад. Значит, он продолжал молиться об этих душах. Раньше клирос у него пел тихо, скромно, потому что было оскудение в верующем народе, и мало кто шел работать в церковь. В советское время было даже запрещено звонить в колокола по церковному обычаю. Звонили либо в туман, либо во время бедствий. Однажды был случай, когда во время чтения Евангелия зазвонил колокол. Мы с отцом Николаем поразились, но оказалось, что где­то пожар.


Батюшка был нестяжательным и очень воздержаным в жизни. Церковное хозяйство он вел экономно, никогда ничего не выбрасывал. Сам все мастерил, пек просфоры. Всегда имел запас для богослужения: масло, кагор, свечи и прочее. Но при этом помогал нуждающимся храмам.


Когда я трудился на одном заброшенном приходе, который из­за нехватки средств на ремонт должен был закрыться, отец Николай старался оказать мне посильную помощь, даже если сам не имел средств. Например, он смастерил и подарил в храм лампады, очень красивые, на цепях, искусно сплетенных из медной проволоки. Их было около десяти. К сожалению, они не сохранились, так как я оставил их в том храме. Храм не отапливался. Зимой мне было там очень холодно, особенно когда в родительский день приходил в четыре часа утра совершать проскомидию. Зная это, отец Николай подарил мне свою шубу — особую зимнюю рясу на меху, с деревянными застежками.


Помогал отец Николай и молитвами, и советами. Он не только мне лично говорил все, что нужно, но, бывало, и через кого­нибудь неожиданно передавал совет, как поступить. При этом другие ничего об этом не знали. Батюшка чувствовал и прозревал все мои трудности. Подобных отцу Николаю я пока еще не встречал, хотя знаю много опытных духовников, у которых также получаю помощь в трудных духовных случаях.


Батюшку я оценил с первой же встречи и очень почитал его всегда. Меня удивляла его прозорливость. Он предвидел многое и, если нужно было, говорил то, что потом сбывалось. Например, был такой случай. Отец Николай всегда помнил о смерти, о своей к ней подготовке, часто говорил на эту тему и наказывал, в чем его хоронить. Однажды он обещал одной своей духовной дочери, что она будет на его похоронах. Другая, по имени Антонина, тут же заявила: «И я буду, батюшка. Обязательно приеду». А он так прикровенно и говорит: «Да нет, ты дома будешь». И оказалось, что эта Антонина умерла. А та, которой было обещано присутствовать на похоронах, действительно там была. И мне батюшка говорил, что я его похороню. Так и вышло.


Сейчас я также чувствую его молитвенную поддержку. Бывает, что, когда его поминаю, мне идет помощь. Отец Николай имел и дар исцелений. Молитва его была очень дейст
венной. Одна его духовная дочь так тяжело заболела, врачи признали рак. Она себя чувствовала очень слабо, лицо ее было бледное, прозрачное. Работала она на тяжелой работе, где ей приходилось иметь дело с вредными для ее здоровья химикатами. Врачи рекомендовали ей перейти на другую работу. Но отец Николай не благословил. Больная послушалась. Прошло уже много лет, а она, по молитвам батюшки, поправилась и живет до сих пор. Когда я сильно заболел, отец Николай тоже очень убежденно уверил меня, что Господь исцелит. И действительно, я исцелился.


Все, что делал отец Николай, было направлено на спасение людей. Всех он любил и жалел, покрывая любовью и тактом людские немощи. Так, батюшка, обличая, часто шутил или говорил иносказаниями. Бывало, чтобы указать чей­то грех или кого­то наставить, он пел духовные стихи на нужную тему. Даже когда угощал гостей, не обходился без каких­то скрытых намеков или наказов. В последние годы все почему­то сахарным песком угощал. Зачерпнет и даст, потом еще зачерпнет и даст.


Отец Николай был очень доверчивый, хотя и видел людей насквозь. Доверчивость эта исходила из его доброты и милосердия, из веры в то, что человек обязательно исправится, что все будет хорошо. Он всем подавал такую надежду на исправление. Даже самого горького пьяницу жалел. Увидит такого, подойдет и поговорит с ним или просто потреплет за волосы.


Он старался привить своим чадам память о смерти. Говорил, что если бы люди знали, что им уготовано, то они вели бы себя по­другому. Часто он для вразумления и наглядности показывал гостям икону Страшного Суда, объясняя ее и напоминая о возмездии за грехи. Наставлял очень убежденно, евангельскими словами и примерами. Указывал на изображении, где и за какой грех человеку предстоит мучиться. Это многих отрезвляло и заставляло задуматься и помнить всегда о смертном часе.


Батюшка был верным служителем и по­слушным сыном Русской Православной Церкви, строгим исполнителем ее уставов, хранителем догматов. Он был исповедником Христовым и противником смут и расколов.


Потому я, например, ничего от него не слышал по поводу почитания Григория Ефимовича Распутина. Книги о Распутине и фотографии у него могли быть (хотя я не видел их), как и любые другие книги. Вот, например, мне тоже приносят много книг и фотографий, и они лежат у меня на полках, но это не значит, что все, что написано в этих книгах, я принимаю. Они здесь, в келье, находятся для ознакомления, или просто как подарок.


Надо всегда помнить, что отец Николай был верным Сыном Церкви, он все делал по благословению священноначалия. Пока Церковь не канонизировала того или иного подвижника, он самочинно никого не прославлял.


Что же касается росписей на воротах кладбища, сделанных при жизни старца, то на это могу только сказать, что в это время он уже не выходил на улицу, и неизвестно, видел ли он их. К старцу вообще трудно было попасть в последние годы, и мы не можем сказать, что происходило в его домике.


Что же касается предполагаемого епископства старца, то еще раз повторю: старец был верным сыном Церкви, потому не мог нарушать установлений ее: отец Николай принимал все священнические награды, не отказывался от них — значит, он позволял надругательство над церковными званиями? Как он мог десятилетия своего служения принимать священнические знаки отличия, будучи епископом? Этого не могло быть.


Кроме того, старец часто любил повторять: «А зовут меня Николай». Как будто предвидел, что после его смерти ему будут приписывать другие имена.


Уроки старца


Архимандрит Кенсорин


Вопрос о том, какие они — настоящие старцы — очень серьезный, особенно для нашего времени. Слава Богу, у меня есть примеры, и недавние. В первую очередь, конечно, всем известный приснопоминаемый старец Николай Гурьянов.


Батюшка был очень кротким, смиренным, но и прозорливым. В первый раз я приехал к нему с родной сестрой. Я с батюшкой пошел в алтарь, мы с ним там разговаривали. А когда он вышел, то подошел к моей сестре, провел рукой по лицу и спросил: «О чем ты думаешь?» Потом я спросил ее: «А о чем ты думала?» Она созналась: «А я думала: скорее бы уйти из храма и уехать». И вот батюшка прозрел эти мысли и обличил ее: «Не дело ты думаешь».


Батюшка меня и в Елеазаровский монастырь назначил. Мы ездили к нему с нашим правящим архиереем, псковским владыкой Евсевием. Посоветоваться, что мне делать. В Святогорском монастыре, где я был настоятелем, продолжались нестроения. Я встал перед старцем на колени, а он меня благословил со словами: «Воскресни, Боже, суди земли, яко Ты царствуеши во веки». А до этого я ездил к старцу с недовольной братией: с келарем, экономом, казначеем и духовником. Я представлял всех по одному батюшке, а сам ему на ушко шепчу: «Батюшка, я хочу уходить из монастыря, у меня тут неприятности». А батюшка вдруг во всеуслышанье говорит: «Если отец Кенсорин будет от вас уходить, держите его за рясу».


Семь лет я был наместником в Святых горах, но все­таки уйти пришлось. Но батюшка очень хотел, чтобы Елеазаровский монастырь возродился, потому благословил меня и настоятельницу — мать Елизавету, идти туда служить Господу. И его молитвами здесь быстро начало возрождаться, за короткое время очень много было сделано.


Батюшка нас с настоятельницей и после кончины своей благословил. Мы были на похоронах. Народу было очень много, мы подходили прощаться со старцем издалека, с разных сторон. А у гроба одновременно сошлись и прикладывались к ручкам одновременно.


У старцев нужно учиться молитве


Протоиерей Николай Голубев
(храм в честь Казанской иконы Божией Матери в городе Тосно)


Наше поколение — молодежь семидесятых годов — было очень активным, духовно ищущим. Мы искали истину, искали людей, которые могут показать путь к истине. Когда мы пришли в церковь, то почти все питерские прихожане молодого поколения (а было нас тогда не так уж много) знали друг друга, если что­то открывалось в духовной жизни, старались поделиться. Так, когда узнавали о духовно опытных людях, старались к ним съездить, чтобы учиться правильной духовной жизни. Мы ездили в Каменный Конец к отцу Василию Швецу, к блаженной Любушке, к отцу Павлу Груздеву, к отцу Науму в Троице­Сергиеву Лавру. Архимандрит Наум стал моим духовником. И оказалось, что все священники, с кем мы встречались, к кому ездили за советом, очень почитают протоиерея Николая Гурьянова с острова Залит. Почитали его как опытного и в то время по возрасту самого старшего из духовников, и как молитвенника. Потому что сами условия его жизни располагали к молитвенному подвигу. Вот мы на приходах — в основном ремесленники, к нам народ идет с требами, мы постоянно в этой круговерти. А отец Николай много лет жил в таких условиях, что люди его особенно не донимали, и он имел возможность молиться.


Я поехал к отцу Николаю именно с вопросом о молитве. Впервые тогда прочитал книгу
С. Большакова «На высотах духа», где рассказывается о том, как православный мирянин учился молитве у подвижников, «собирал мед духовный», ездил к разным подвижникам именно для того, чтобы научиться правильно молиться. Потому что от этого все в жизни зависит. Нельзя ни убавить, ни прибавить. Нужно исполнять свою меру, это как на работе: хорошо работаешь, норму выполняешь — хорошо тебе платят, плохо работаешь — ничего не получаешь. Так и в молитве: если прибавляешь или убавляешь, молитва превращается в забаву. И за это расплачиваешься. Чем? Болезнями, жизненными неприятностями. Правильно и хорошо молишься, и жизнь твоя течет в нужном русле. У меня были проблемы в личной жизни тогда, я понимал, что что­то не так с молитвой и потому поехал к старцу Николаю. Кроме того, я чувствовал необходимость пересмотра жизненного пути. Я был в то время геодезистом, заведовал лабораторией в Горном институте, много путешествовал по стране, но уже чувствовал духовную неудовлетворенность, душа искала иных путей.


Очень мне запомнилась та первая поездка к батюшке. Я доехал до Пскова, сел на «ракету». На острове вышло три человека — двое местных и я. Я направился вглубь острова, а навстречу мне — батюшка. А я даже не знал, как он выглядит. Несу в подарок арбуз и два батона. Спрашиваю его: «А вы не знаете отца Николая?


— Так ведь он в Москве.


— А как бы ему гостинец передать?


— Да ладно уж, заходи.


Зашли мы в келью, присели к столу с многоведерным самоваром, за занавеской — спальня, на стене — икона Страшного Суда.


Разговаривали мы очень долго. Я спрашивал о своих жизненных проблемах, но в основном мы говорили о молитве.


Считаю, что к духовным людям с этим и нужно ездить: «Батюшка, научи молиться!» А не то что: «Вот фотография, скажите, батюшка, хороший это человек или плохой, нужно за него замуж выходить?»


Или, как бывает обычно, спрашивают: «А если так?» — «Ну, помолись». — «А если так?» — «Помолись». «А если вот так?» Так что же, старец — гадалка?


Старец и отвечает некоторым однозначно, потому что не видит в человеке способности к труду духовному, способности поразмышлять, молитвенно поискать воли Божией.


Про себя скажу, что в мой первый приезд старец Николай не дал мне никаких житейских советов. Он так же только сказал: «Молись».


И наставил о молитвенном правиле, как и сколько я должен молиться. И потом это принесло плоды — я стал служить в церкви, сначала алтарником, потом псаломщиком, потом дьяконом, а после уже Господь меня сподобил священства.


И с семейными у меня все, слава Богу, устроилось. Не сразу, не без искушений, постепенно, но устроилось.


И потом я понял главное — учиться нужно всегда у Церкви. То есть жить церковной жизнью, ровно, последовательно, и все будет устраиваться, открываться постепенно, без рывков, без надрыва.


Потом я ездил к старцу еще раз, чтобы утвердиться в том, что я иду правильным путем, спросить, в миру оставаться или служить в Церкви. Я склонялся к последнему, но хотел узнать мнение старца, на правильный ли путь я встал. Он благословил меня готовиться к церковному служению. Но именно готовиться, а не искать, не вымогать.


Так старец Николай дал мне направление духовной работы на всю жизнь, этому путем я и следую.


Когда уже к старцу поехали толпы, я на остров не ездил. Я посещал матушку Любушку, Бог дал и причащать ее уже в Вышнем Волочке, часто ездил к старцу Павлу (Груздеву) в Ярославщину.


И из общения с этими молитвенниками я понял, что нужно уметь правильно задавать вопросы. Вот сейчас слышишь: «Старец Николай благословил, а так не получилось. Благословил на брак, а он развалился. Благословил на священство, на монашество — и одно искушение вышло из этого. Как же так?» Дело вовсе не в том, что старец ошибся. А в том, что к старцу подходили как к оракулу, как к волшебнику. И это не только к старцу Николаю относилось и относится.


К старцу идут с вопросом, заранее ожидая услышать определенный ответ. Он видит, что человек не слышит его, повторяет ему его же намерение — пусть шишки набивает и через это учится мудрости духовной. Духовные вещи необъяснимы, тут нельзя с грубой логикой лезть. Если ты идешь к старцу, то ты должен подготовиться к этому и ловить каждое его слово, а не думать о своем. Например: «Жена в церковь не идет, не хочет. Венчаться не хочет». — «Захочет. Привези ее ко мне, я с ней поговорю». Она так и не захотела к старцу ехать, и в церковь ходить не захотела, но венчалась, правда, не потому, что сама захотела, а только потому, что ее уговорили, почти заставили. И брак тут же распался. Так что же, старец в этом виноват? Надо было внимательно слушать. И выполнять его благословение в той последовательности, которую он открыл, а не механически.


И теперь явно, что многое из того, что приписывают старцу, — не он говорил, а от него говорили. Не искали воли Божией, а ехали уже с определенными решениями: «Я знаю, что надо делать, чтобы было хорошо». Ну вот, старец и благословлял, видя такую внутреннюю установку, а потом человек набивал шишки и начинал учиться серьезной духовной жизни, в которой нет ничего механического. Часто люди ехали именно с такой формулировкой: «Батюшка, помолитесь, чтобы…» А может, молиться нужно совсем о другом? «Батюшка, благословите на то­то и то­то». А может, нужно сначала спросить: «А нужно ли мне это делать?» Но человек уже заранее убежден, что «его дело правое», нужно только благословение получить. Поэтому старец часто на все вопросы отвечал только: «Помоги вам Господи, спаси Господи», — то есть как Бог Сам все устроит, так и будет.


Все в духовной жизни совершается постепенно, не вдруг. По молитве Бог все устраивает.


А то мы святых превращаем в мифы, их слова, их жизнь истолковываем по­своему. И внимание обращаем в основном на внешнее: во что одевался, где был, каких людей привечал, а главное не это — главное, как молился святой.


Старцы, подвижники — это те, кто правильно молится. И Бог дает им свои дары. А мы все умничаем. Вопросы любим задавать, хотим, чтобы у нас в жизни все поскорее, да получше разрешалось. А нужна верная основа жизни для каждого человека — правильно молиться и учиться всю жизнь у Церкви, остальное приложится.


В память о незабвенном старце отце Николае Гурьянове


Протоиерей Владимир Степанов
(село Бронница Новгородской области)


Двухэтажный озерноречной пароход с прекрасным названием «Александр Невский» настойчиво продвигался к острову имени Залита (бывший Талабск), смело разрезая осеннюю темноту и пенящиеся штормовые волны. Я сидел в нижнем этаже и при изрядной качке и тусклом свете читал книгу господина Сурского об отце Иоанне Кронштадтском. Мой путь был к батюшке Николаю.


Пароход, победив и темноту, и шторм (недаром «Александр Невский»), причалил к пристани. Иду мимо часовни и храма к домику батюшки. Стучусь в дверь. Старец открывает, благословляет. Входим в домик. Батюшка у меня спрашивает: «Чья память 20 декабря?» Я отвечаю, что не помню. Тогда отец Николай говорит: «Отца Иоанна Кронштадтского». Ну, думаю, какой батюшка прозорливый, знает, что у меня в портфеле книга об отце Иоанне Кронштадтском, которую я читал в пароходе. Отец Николай продолжает: «Вот знаешь, батюшка, (хотя тогда я еще не был священником), говорят, что я — прозорливый. А ты поверь мне, что вот этот кот знает больше меня». По физиономии кота Липуни было заметно, что он остался весьма доволен словами старца о нем, считая их вполне справедливыми.


Батюшка меня покормил, побеседовали, почитали вечерние молитвы. Отец Николай постелил мне на полу, где я и проспал до утра. Утром встали, почитали утренние молитвы. Попили чайку, и я, испросив батюшкино благословение, отправился на пристань. Пришел пароход, на котором я благополучно вернулся в Псков, где в то время жил и служил диаконом в Троицком кафедральном соборе.


Рядом с собором стоит колокольня, в которой в 70­е годы жила монахиня Архелая. Захожу однажды навестить матушку. Речь зашла об отце Николае. Она мне рассказывает, что ей было очень тяжело и она молитвенно обращалась к батюшке: «Отец Николай! Помоги мне! Отец Николай! Помоги мне...» И так несколько раз. Утром следующего дня батюшка приезжает в Псков, приходит к матушке Архелае и с порога говорит ей: «Ну что ты меня просишь: отец Николай, помоги мне, отец Николай, помоги мне...»


Матушка очень удивилась тому, что за тридцать километров ее «сигнал» дошел до старца и понудил его прибыть к ней.


Приезжая в Псков, батюшка обычно шел в Троицкий собор, где молился до конца Литургии, стоя в конце храма. Затем мы с ним пешком шли в Епархиальное управление, где его всегда с честью принимал митрополит Иоанн (Разумов). После епархии шли на пристань, и отец Николай на «Заре» возвращался на свой обитаемый остров. Интересно, что батюшка всегда старался войти на катер последним, но ему все время кто­нибудь «бронировал» место.


Наше общение со старцем длилось более двадцати лет. Много часов мы провели в беседах. Он вспоминал, как плыл на лодке вместе с новомучеником Российским митрополитом Вениамином Петроградским на богослужение в село Ремда Гдовского уезда. Батюшке было тогда 12 лет. Владыке Коленька понравился, и Он так сказал о нем: «Хороший мальчик, взял бы я его к себе в Петроград, да не те времена». Вскоре, в 1922 году, митрополит был расстрелян.


Также, вспоминая Гражданскую войну, батюшка рассказывал, что в их дом залетел снаряд, но по милости Божией не взорвался.


Со слезами на глазах и с глубокими вздохами отец Николай говорил о лагерных страданиях: «Батюшка, если бы ты знал, что там было, — Ужас!» — «Нас туда отправили не для того, чтобы мы оттуда вышли живыми». Гоняли заключенных на лесоповал. Паек скудный, а норма по заготовке дров приличная. Не справился с нормой, завтра паек не получишь, а на работу идти обязан. «Идешь утром в лес на работу по лесной дорожке — один упал, умирает; еще один падает — вот так было», — говорил батюшка, а у самого полные глаза слез. Отец Николай и в заключении не терял бодрости духа, и даже веселости (хотя чего это ему самому стоило?). Этим самым он укреплял и других не впадать в отчаяние. Те, кто сподоблялся, по Промыслу Божию, живыми выходить из лагеря, очень благодарили будущего старца, говоря, что «если бы ты нас не поддерживал своим духом и веселостью, то мы бы живыми отсюда не вышли». Батюшка вспоминал, что в тюрьме встречался с епископом Борисом (Шипулиным). Владыка, глядя на Николая, говорил: «Вот цветок, только распустился — сорвали, растоптали». Вера и молитва юного Николая не посрамили его. «Подниму руки к Небу и молюсь: Небо! Сжалься надо мной», — так рассказывал отец Николай о своих крестных страданиях в неволе.


Испытав на себе все прелести «социалистического рая», батюшка был очень осторожен. Проповеди в храме он в основном читал по книге, но иногда между строк что­то добавлял свое, глядя в книгу. Он прекрасно знал, что много духовенства пострадало из­за проповедей, которые были расценены властями как антисоветские.


Помню еще: батюшка играет на фисгармонии и поет духовный стих. По улице мимо окошек старца проходит человек. Отец Николай бросает играть и петь, пока человек тот не удалится на приличное расстояние от домика.


Батюшка часто шутил. Угощает, бывало, обедом за столом, старается порцию дать побольше, сахару в чай — до десяти ложек, а сам приговаривает: «Ешь, ешь, дорвался до чужого, так ешь полным ртом». Иногда просят его: «Батюшка, помолись за меня». Он отвечает: «Молюсь, молюсь, а как тебя зовут­то?»


Старец любил труд: участвовал в ремонте храма, сажал деревья — сам поливал, не давал даже в свой дом для него принести воды; пек просфоры.... Многих людей также подвигал к трудолюбию.


Господь наградил батюшку живой верой и непрестанной молитвой. Часто было заметно, что он творит Иисусову молитву. Силу его молитвы я испытал на себе и не раз. Один из примеров: у меня была серьезная проблема, и я зимой пешком от большака пришел по озеру к старцу. Он меня выслушал, затем встал и говорит: «давай помолимся». Батюшка становится на колени на своей крохотной кухоньке; я за ним тоже. Несколько минут молитвы. Встаем с колен. Отец Николай меня благословляет, и я ясно в душе ощущаю, что моей проблемы больше нет. Слава Богу!


По благословению батюшки я принял сан священства и был направлен служить в храм Архангела Михаила в село Кобылье Городище Гдовского района. В этом храме крестили будущего старца отца Николая. На кладбище около храма — могила его отца Алексия. В шести километрах от храма — деревня Чудские Заходы, где родился батюшка. Дом, где он жил с родителями, стоял у дороги. В этом приходе я прослужил около девяти лет. Дважды старец приезжал к нам в гости на катере «Ракета», который ходил по маршруту Псков — Тарту. Спал ли батюшка у нас, в церковном доме, не знаю, только когда часа в 4 утра я ненароком заглянул в отведенную для него комнату, то увидел следующее: батюшка в подряснике, как вкопанный, стоит около иконы Казанской Божией Матери, весь погрузившись в молитву...



часть 1    часть 2    часть 3    часть 4    часть 5    часть 6    часть 7