часть 1    часть 2    часть 3    часть 4    часть 5    часть 6    часть 7    



Во время второго к нам приезда отец Николай предложил мне вместе с ним и еще одной благочестивой мирянкой съездить в Пюхтицкий женский монастырь, в Эстонию, на что я с радостью согласился.


Рано утром в селении Самолва мы сели на пришедший катер «Ракета» и на нем приплыли в город Тарту. Из Тарту на такси (благо, в то время это было не так дорого) мы приехали к Пюхтицкому монастырю. Надо было видеть радость игуменьи Варвары и сестер! Батюшка всех благословлял, много шутил, хлопал сестер и по щекам и по лбу, при этом все веселились, как дети. На ходу обучал сестер правильной Иисусовой молитве. В общем, визит батюшки к монахиням был для них большим праздником.


Вдвоем с отцом Николаем мы пошли на источник Богоматери искупаться. От монастыря очень красивая, живописная гористая дорожка к источнику. На одной из горочек корни деревьев очень замысловато переплелись на поверхности земли и в одном месте очень похожи на человеческий след. Батюшка мне и говорит: «Люди почитают этот “след” за стопочку Богородицы, а ты же видишь, что это природа, ну да ладно...»


Благополучно искупавшись в источнике Царицы Небесной, мы вернулись в обитель. Был приготовлен прекрасный обед со множеством заморских яств. К моему удивлению, отец Николай и игуменья Варвара почти ничего не ели, а вели неспешный душеполезный разговор. Мне же, грешному, было велие утешение.


Рано утром следующего дня мы отбыли из гостеприимной обители на монастырской машине до Тарту, а там сели на «Ракету». Я, попрощавшись с отцом Николаем, вышел на пристани «Самолва», а батюшка с сопровождающей его женщиной поплыли далее к Пскову, к своему острову.


Иногда батюшка громогласно провозглашал, что он умрет в 2013 году. Некоторые люди это слышали и до сих пор недоумевают, что он не дожил до этого срока, но он мне объяснял: «Многие думают, что в 2000 году наступит конец мира, а я их хочу переубедить таким вот “пророчеством”».


Кстати, отец Николай был назван в честь блаженного Николая Псковского. Необходимо сказать и об отношении отца Николая к Григорию Распутину. Батюшка имел о нем положительное мнение, но я считал и считаю это мнение ошибочным. Не надо думать, что святые и подвижники не ошибаются. Просто их ошибки и погрешности не могут повредить общему фону их богоугодной жизни. Без ошибок и без грехов — только Один Бог. Только Он и никто другой!


О Распутине оставили свои воспоминания люди, хорошо его знавшие, дружившие с ним несколько лет, а затем порвавшие с ним. Один из таких людей — митрополит Вениамин Федченков, упокоившийся в пещерах Псково­Печерского монастыря. В своих воспоминаниях о Распутине в книге «На рубеже двух эпох» владыка пишет: «В каждом человеке есть эта двойственность, была и осталась она и в Распутине, как в общей его природе, так и после прежней греховной жизни. Если допустить (а я допускаю) и факт прошедшего перелома в его сибирской жизни, нельзя все же забывать того, что изжить греховность свою — дело наитруднейшее. Самое трудное из всего в мире! И будь он в силе, находись он под хорошим руководством опытного духовника, так в молитвах и покаянии он достиг бы не только спасения, а возможно, и особых даров Божиих. Но он подвизался без руководства, самостоятельно, и преждевременно вышел в мир руководить другими. А тут еще он попал в такое общество, где не очень­то любили подлинную святость, где грех господствовал широко и глубоко. Ко всему этому невероятная слава могла увлечь и подлинно святого человека. И соблазны прельстили Григория Ефимовича: грех оказался силен...


Трагедия в самом Распутине была более глубокая, чем простой грех. В нем боролись два начала, и низшее возобладало над высшим. Начавшийся процесс его обращения надломился и кончился трагически. Здесь была большая душевная трагедия личная. А вторая трагедия была в обществе, в разных слоях его, начиная от оскудения силы в духовных кругах до распущенности в богатых»[4].


Отрицательное мнение о Распутине мною унаследовано еще с детства от моего покойного отца, протоиерея Евгения Степанова, исповедника веры, получившего определенный срок за верность Христу; и для меня важно ни очернить, ни убелить Распутина. Для меня важна только Правда.


Как­то мы разговаривали со старцем Николаем о епископском служении, и батюшка в полушутку изрек: «Лучше не родиться, чем быть архиереем». Появившееся на свет мнение о том, что батюшка был тайным епископом, считаю безосновательным вымыслом.


У меня от отца Николая осталось десятка два писем. Батюшка писал мне в Псков, когда я там жил, и на приход. Письма отражают смиренную и любвеобильную душу дорогого старца. Вот одно из поздравительных писем батюшки:


«Ваше Высокопреподобие отец Владимир с тружениками по храму Божию и прихожанами Вашего Духовного окормления! Всех Вас молитвенно поздравляем с Праздником Рождества Христова, Новолетия и Богоявления. По молитвам Вашего Небесного Покровителя Архангела Михаила, да хранит Ваши Боголюбия Сладчайший Создатель мира на долгие, долгие лета!!!...


С любовью о Сладчайшем Богомладенце Господе недостойные послушники и Богомольцы Вашего Иерейства — отец Николай, инокиня Раиса и Анастасия с пташками.


Простите и благословите — 7 января 1990 года».


...Сижу за столом на кухоньке у батюшки. Угощаюсь чаем с пирогами. Старец очень постарел и изможден. Поговорив со мною несколько минут, он сказал, что устал, и пошел полежать. Полежав некоторое время, снова вернулся на кухню и сел на свой стул. Я же, видя батюшкину слабость, стал собираться уходить. Мы встали, помолились. Затем я обращаюсь к отцу Николаю и прошу его: «Батюшка, благословите меня». Старец благословил меня своим пастырским благословением. Затем он говорит мне: «И ты меня, батюшка, благослови». И я, грешный, также
осенил старца священническим благословением. Мы братски поцеловались, взаимно испросили прощения друг у друга. С грустью на сердце и со слезами на глазах я покидал благословенный дом старца. Больше нам видеться с ним на земле было не суждено. Через несколько месяцев его светлая богопреданная душа отошла ко Христу — Богу, Которому батюшка был верен до смерти.


Царство Ему Небесное и Вечный покой! Его молитвами Господь и нас, грешных, да помилует, яко Благ и Человеколюбец!


Аминь!


Иерусалимский крест


Игумения Георгия
(настоятельница Горненского монастыря в Иерусалиме)


Отца Николая я впервые узнала в Вильнюсе в 1953 году. В то время я была послушницей Вильнюсского женского монастыря святой равноапостольной Марии Магдалины.


Потом мы с матушкой игуменией Варварой часто ездили к старцу на остров, он бывал у нас в Пюхтицах.


Мне батюшка почти за двадцать лет предсказал Иерусалим. Еще при покойном патриархе Пимене к нам в Пюхтицу приехал тогдашний митрополит Таллиннский и Эстонский Алексий, наш теперешний Святейший Патриарх, и говорит: «Есть благословение из числа ваших сестер собирать пополнение для Горненского монастыря на Святой Земле». Потому что до 1000­летия Крещения Руси у нас в Русской Православной Церкви было всего 18 монастырей, а Пюхтицкий был одним из немногих, который никогда не закрывался. Сестер в то время в Пюхтицах было около 100 (сейчас уже 170), потому можно было из них выбрать кандидаток в Иерусалим. Владыка сказал, что надо собрать группу и подготовить ее к послушанию на Святой Земле. Группу собрали, в специальном «иерусалимском корпусе» открыли мастерские. И в это время приехал батюшка, отец Николай. Это было в начале 1980­х годов. Батюшка очень любил наш Свято­Успенский Пюхтицкий монастырь — монастырь, построенный по благословению святого праведного Иоанна Кронштадтского, место, избранное Царицей Небесной.


Когда батюшка приехал, матушка настоятельница благословила меня показать ему «иерусалимский корпус»: «Пусть он все посмотрит, благословит, пообщается с сестрами». Мы пошли. Приходим. Я впереди, открываю одну келью, другую — золотошвейную, рукодельную, иконописную. А кто­то из сестер говорит: «Батюшка, мы так счастливы, что нас направляют в Иерусалим. Но как же мы там жить будем — там ведь игумении нет?» А он, у меня за спиной, на меня показывает и отвечает: «Что ты, что ты говоришь? Там пюхтицкая игумения». А я этого не вижу и не слышу, что он даже прибавил: «Пюхтицкая игумения Георгиюшка». Мне потом только сестры про эти слова батюшки сказали.


Это было еще до Карповки. В 1983 году мы послали десять человек в Иерусалим.


Потом, когда я уже была на Карповке, Святейший мне как­то говорит: «Мать Георгия, сейчас Рождество, а в Великом посту я опять приеду и хотелось бы уже останавливаться в монастыре». День и ночь мы трудились, чтобы отреставрировать покои святого праведного Иоанна Кронштадтского. За месяц до приезда Святейшего я звонила ему и благодарила за помощь и святые молитвы, сообщила, что к его приезду покои будут готовы. А он мне говорит: «Спаси Господи, мать Георгия. А теперь вам нужно потрудиться в Иерусалиме в Горненском монастыре». За месяц до этого разговора со Святейшим одна прихожанка, по профессии архитектор, выразила мне свое желание постоянно помогать мне в восстановлении монастыря и хотела уйти со своей основной работы. И она поехала к отцу Николаю на Залит за благословением.


И вот через несколько дней она приезжает с таким известием: «Матушка, а отец Николай не благословил. Сказал, где работаешь, там и работай. А Вам передал конверт». Я смотрю, написано: «Игумении Георгии». А я на Карповке игуменией не была, монастырь тогда восстанавливался как подворье Пюхтицкого монастыря, и я была старшей сестрой.


Я удивилась — никогда батюшка так не писал. Всегда просто «матушке Георгии». Я подумала, что это просто юродство. Открываю конверт: «Что же он пишет?» И что же? Хоть бы одно словеч
ко — ничего, только деньги, без всяких объяснений.


Это были деньги на дорогу. Я потом это поняла, после разговора со Святейшим.


Конечно, монах не имеет права отказываться от послушания, на которое его призывают, но я очень смущалась и даже возражала: «Ваше Святейшество, простите, ради Бога, я боюсь, что не справлюсь». Стала перечислять другие монастыри и другие кандидатуры. А он сказал: «Матушка, у меня нет другой кандидатуры. Поезжайте, хотя бы ненадолго».


И тут я вспомнила про батюшкину посылочку и еще вспомнила, как однажды я к нему приехала, а он меня из домика позвал в храм: «Пойдем, Божией Матери помолимся». Я приложилась к иконе Одигитрии. А батюшка меня манит в алтарь: «Иди сюда, иди». Я робею, но сняла туфли и подхожу. И пока я крестилась и кланялась, вдруг батюшка из­за печки, которая была в алтаре, достал большой металлический крест и мне на спину так и положил. «Это твой крест. Господь поможет», — сказал батюшка.


Я тогда не поняла, что это за крест, а потом поняла, что это — крест игуменства.


Еще вспомнила, как однажды мы приезжали с матушкой Варварой и отцом архимандритом Гурием из Кингисеппа к батюшке, еще одна монахиня с нами была. И батюшка нас повел на кладбище к мамушке — рабе Божией Екатерине (я ее тоже хорошо знала еще и по Вильнюсу в 50­е годы). Мы пропели литию, стоим у могилки, и вдруг он говорит: «Георгиюшка, благослови мою мамушку». Я так растерялась — стоит архимандрит, стоит игумения, сам батюшка, и вдруг он меня — простую монахиню — просит о благословении. А батюшка опять повторяет: «Георгиюшка, покрести мою мамушку, покрести ее». Я к матушке игуменье Варваре повернулась, а она мне говорит: «Раз батюшка благословляет, так и делай». А батюшка в третий раз просит.


Я исполнила.


Батюшка все время мне пророчил Иерусалим. Иногда неожиданно при мне начинал петь: «Иерусалим, Иерусалим…»


Так батюшка меня отправил в Иерусалим, а из уст митрополита Филарета (тогда главы ВЦС) я услышала: «Вас благословляет Церковь Христова. Это воля Божия».


И после этого я тоже ездила к батюшке отцу Николаю и он благословил на игуменский крест. Тяжелый крест — ведь игумения за все переживает, за каждую сестру, за все, что происходит в монастыре.


Надо сказать, что это было чудо, что мне к батюшке удалось попасть. Потому что на озере были льдины, на лодке было не проехать.


А я по благословению Святейшего заехала сначала в Псково­Печерский монастырь. И вот оттуда мы с настоятелем архимандритом Петром на вертолете попали на Залит. А батюшка нас уже встречал на паперти.


Мы идем навстречу, а батюшка почти бежит и все приговаривает: «Георгиюшка, Георгиюшка, какая ты счастливица». А я плачу, ничего сказать не могу, только повторяю: «Батюшка, помолитесь». А он опять: «Георгиюшка, да какая ты счастливица, куда ты едешь — ведь ко Гробу Господню. Да там же и твой Георгий». А палестинцы действительно очень почитают Георгия Победоносца. «Батюшка, я так боюсь». — «Не бойся, все у тебя будет хорошо». — «Батюшка, и климат, и здоровья, и ума, боюсь, не хватит». — «Да всего тебе хватит. Все будет хорошо». — «Святейший обещал, что я недолго там буду, три года, пять лет». — « А я хочу, чтобы ты там всегда была, чтобы ты там и померла». Думаю: «Утешил батюшка». Но все равно осталось в памяти только одно: «Какая ты счастливица!»


Батюшка очень помогал. Он молился. По его молитвам все и устраивалось в обители и сейчас устраивается.


Великий дар — прозорливость


Игумен Роман (Загребнев)
Псковская епархия[5]


Дорогой батюшка давно уже стяжал великую молитву и целую толпу добродетелей и всю свою жизнь поучался в блаженных добродетелях. Он воспитал в себе редкие качества, как­то: любовь к Богу и ближним, назидательность, простоту и доступность к нему каждого, жертвенность, милосердие и ко всем и ко всему сострадание. За такую жертвенную любовь к Богу и ближним Бог украсил его редкостною добродетелью, или, проще сказать, наделил его даром прозорливости, который сиял в нем, как солнце. Но давно ли замечалась в нем эта Божественная красота? Это известно Единому Богу, когда Он сообщил ему этот великий дар. Но мы можем догадываться по фактам. Например, игумения Варвара, управляющая и по сей день знаменитою обителью в честь Успения Пресвятыя Богородицы в местечке Куремяэ, в Эстонии, раньше жила среди монахинь Виленского монастыря, Свято­Духовского, будучи уже монахиней. После воскресного богослужения состоялся сестринский обед, вместе с ними был и служащий батюшка, отец Николай. Во время трапезы отец Николай обращается к монахине Варваре, будущей игуменье, с такими словами:


— Матушка Варвара, а как если будут вас сватать­то? Соглашаться надо.


— Что вы, батюшка, такое говорите? — отвечала та. — Я ведь в постриге, обет Господу дала!


Отец Николай свои слова повторил опять:


— Матушка Варвара, а как если будут вас сватать­то, то соглашаться надо. Тогда не отказывайтесь!


— Батюшка, я тридцать лет в монашестве, а вы такое говорите!


Через некоторое время виленская монахиня стала пюхтицкой игуменьей, и вот только тогда уразумела, о каком именно сватовстве шла речь за трапезным столом в Свято­Духовском монастыре. Апостол Павел говорит: «Бог наш, Который был вчера, Он тот же и ныне, Он тот же и во веки».


И дары Его Божественные живут вечно в человеке, если сам человек не потеряет их недостоинства своего ради. Но батюшка все земное считал за мусор, его ничто не прельщало и не привлекало, и поэтому этот бесценный сладчайший дар он берег как зеницу ока. Сего ради и дар Божественный в полноте обитал в любимце Христовом. Об этом свидетельствует Сам же Спаситель: «Кто любит Мя, будет возлюблен Отцем Моим, и Я возлюблю его. Я и Отец Мой придем к нему и обитель у него сотворим». Однажды рано утром катер доставил меня вместе с большой группой паломников на остров Залит. От пристани я прямо направился к сторожке, что у храма святителя Николая, где жила тогда алтарница Анастасия, ныне уже покойная. За мной плелся какой­то друг по несчастию. Мы оба вошли в домик, по­христиански приветствовали хозяйку, добрую и скромную, а потом обратились к ней с вопросом:


— Скажите, мать Анастасия, как нам лучше — здесь посидеть или дойти до домика батюшки?


Мать Анастасия, по происхождению украинка, на украинском наречии и сказала:


— Посидите трошки тут, чай и сам прииде!


Только успела промолвить эти слова, как вдруг открывается дверь и, словно легкокрылый Ангел, входит желанный отец Николай.


— Здравствуйте, мои драгоценности! Да хранит вас всех милосердие Божие, — сказал он, весело улыбаясь.


Он присел на лавку, стоящую недалеко от порога, и усадил нас на ней. Меня — справа, а моего попутчика — слева. Завелась теплая беседа, батюшка и сам нас спрашивал, и мы его спрашивали, вопросов было много и различных по характеру. Он нам все отвечал, а потом показалось, что вопросы исчерпались, но, если признаться, все забываешь, когда увидишь батюшку. Он, лучезарный, как появляется, тут и радость какая­то приходит, и все тучи мысленные улетучиваются, нужды исчезают, вопросы пропадают, и думаешь, ну что спросить, а потом решаешь, да ничего не буду, какой я счастливый, что батюшка рядом. Здесь уместно вспомнить аналогичный случай, бывший у преподобного Антония. Приходили любители аскезы к преподобному и вопрошали его о художестве духовного спасения, а один брат приходил и, ничего не спросив, уходил, и так много раз. Однажды преподобный Антоний спросил его: «Почему же ты, брат, приходя ко мне, ничего не спрашиваешь меня и ни с чем уходишь?» Брат отвечал: «Авва Антоний, для меня достаточно и того, что я сподобляюсь видеть вас!»


Воистину отец Николай был сосудом Святаго Духа, и благодарим Господа, Который в наше нелегкое время даровал Церкви такого светильника, излучающего свет и тепло. Его душа имела животворящую любовь ко всем людям без исключения, ибо в каждом он видел образ Божий и подобие Божие, желая всем помочь и чтобы каждый пришел ко Христу и обрел в Нем спасение вечное. Слово батюшки было исполнено четкости и ясности, оно затрагивало самые сокровенные струны души, врачуя, обличая и наставляя. В нем особо виднелись дары: молитвы, исцеления, рассуждения, прозорливости, постничества, бдения и дар любви. Вот этот благодатный свет, как облако, исходит от отца Николая и с отцом Николаем и обволакивает пришедших, как на Фаворе апостолов, и человек забывает все, что ему мешало, что надо разрешить, у него все управлено, ничего ему не надо, и он вместе с пророком Давидом говорит: «Благо же, благо же душе нашей», а со апостолами взывает: «Как нам с Тобой хорошо, Господи!»


Так случилось и в этот раз.


— Ну, что ж, — говорю я, — пора бы нам и отпустить старца­трудолюбца. Ведь он многим нужен, подобным нам, и наверняка уже ждут его святыню, желая лицезреть его, получить благословение его и разрешение недоуменных вопросов.


Мы оба встали, чтобы идти, но вдруг старец обращается к моему товарищу и говорит, глядя на него пристально:


— Скажи мне, разве это дело, дома писал­писал хартию с вопросами, положил в карман и, не разрешив ни одного вопроса, уезжаешь! Разве это дело? Сейчас сядешь в «Ракету» и поплывешь, а вопросы в кармане. Ну­ка, доставай сейчас же. А то ведь поплывешь до Пскова, руку случайно сунешь в карман, сердечко­то так и екнет. Чтобы оно было спокойно, и нужда есть разрешить вопросы. Понял?!


Упал к батюшке в ноги мой попутчик, слезы побежали из глаз, прося прощения и терпения на разрешение написанных вопросов. Они сели на лавочку, а я, чтобы не мешать и не вводить в затруднение товарища, ушел. Видите, факт остается фактом!


Мы обречены… на Вечность[6]


Священник Алексий Лихачев


Отец Николай… Целая эпоха моей жизни вдохновлена и благословлена этим Человеком, в котором земное неизреченно было слито с Небесным.


Когда едешь к нему, то пересматриваешь свою совесть, будто перед кончиной или Страшным Судом, ибо ничто не могло укрыться от его проницательного взора. И столько вопросов теснится в голове… Но что интересно — уже ночью, при подъезде к Новгородским и Псковским землям, начиналось удивительное прояснение сознания. Перечитываешь, бывало, свою памятную записочку к батюшке и видишь, что этот вопрос — праздный, его можно и не задавать, а тот — надуманный, ты еще не дорос, чтобы исполнить совет, а третий вопрос, оказывается, уже содержит в себе ответ. Оставалось главное: Господи, как мне исполнить Твою волю в той или иной ситуации, как не поступить самочинно, по страсти или малодушию?


И вот, приезжая уже таким, поработавшим над собой и просветленным, получаешь наконец из самих уст Божиих ответ, который бережно передается тебе этим небожителем на земле — светлоликим старичком­священником, которому открыта ТАЙНА, тайна святых — как жить, чтобы Царствие Небесное было «внутри вас».


Познакомился я с ним в немного скорбный для меня момент. В 1991 году, будучи выпускником Московской семинарии, я был назначен в группу на Святую гору Афон для помощи в ремонте обители, однако вышло недоразумение, и я, имея билет и визу, не попал на поезд. Раздумывая, как мне лучше использовать освободившееся время, я решил поехать на остров Залит, где жил, как все говорили, необыкновенный батюшка. Раньше я всегда чувствовал неловкость в том, чтобы ехать к ТАКОМУ человеку из любопытства: особых вопросов и проблем у меня не было, все казалось просто.
Я и в этот раз поехал попутчиком, чтобы помочь одному многодетному священнику тащить семейный скарб.


И вот, на второй день моего пребывания на острове, отец Леонид Г. повел меня к заветной избушке… Батюшка открыл нам дверь и впустил обоих к себе. Пока с ним беседовал мой провожатый, я молился и немного осматривался. Скоро батюшка стал нас помазывать святым масличком и петь духовные стихи. Мне преподнес стакан густого жирного молока: «Пей, Алексеюшка, заговляйся» (было 13 августа).


Я осмелел и задал ему самый заветный вопрос: спасусь ли я? Но батюшка не ответил. Нельзя ведь расслаблять нашу волю обещаниями, ибо мы, по мудрости Божией, страхом спасаемся. Он просто посадил меня подле себя на стульчик и, глядя глаза в глаза, утешил: «Будет у тебя и Афон, и Иерусалим…» — и рассказал мне всю мою жизнь… У меня немного закружилась голова от того, что заглянул за порог времени (то есть в Вечность), но все­таки решился спросить еще об одной, беспокоившей меня вещи: «Батюшка, а почему у меня нет страха Божия?» Взгляд у старца вдруг стал вострым (почему­то просится именно это слово), пронзительным — прямо в сердце заглянул. И неожиданно он ладошкой ударил меня по щеке, раз, другой — не сильно, но чувствительно.


А я уже так любил этого человека, что для меня его руки были как родные, и яжалел, что глуповат и не могу сразу понять, что эта пощечина значит.


Он еще секунд пять так же пронзительно и с улыбкой смотрел на меня молча, а потом и говорит: «Так ты и меня не боишься! Точно — не боится. Вишь, даже не закраснелся…»


С этой первой встречи я сразу вынес несомненное знание, что отец Николай — Божий человек на земле. Характерное чувство при общении с такими людьми — переживание необыкновенной близости с первых минут общения: что ты для него, что он для тебя — роднее родных.


На острове мы провели еще два или три дня. В храме меня поразила теплая и благоговейная обстановка. Особенно тронуло паникадило со свечами вместо лампочек. Свечи там стоили по сравнению с Москвой очень дешево, и записки на помин брали почти бесплатно, и просфоры так давали, если попросишь. Хотел дать пожертвование — не взяли.


Необычная манера была у батюшки проповедовать. Вот он выходит с крестом в конце Литургии. Сам худенький, облачение — мешком. Достает свою толстую затертую тетрадочку. «Вот послушайте, мои драгоценные…», — говорит немного дребезжащим старческим голосом, с такими ласковыми нажимами на ударениях. «Сегодня праздник Господний…» — читает он чью­то проповедь. Люди жадно слушают, многие с сумками и рюкзаками, издалека… Вслушиваюсь в слова: «Так мы с вами, мои любезные, самые счастливые, потому что Господь с нами, Царство Небесное здесь, на земле, и Ангелы Божии рядом»… Приглядываюсь (а мне удобно с клироса за ним приглядывать) — батюшкины глаза из­под очков глядят сквозь тетрадочку: он давно уже говорит от сердца, а на ресничках — слезы…


Я привык паломничать­трудничать, и здесь тоже хотел чем­нибудь потрудиться на пользу храма. Была уже середина августа, а в храме еще не заготовлено дров. Огромная неколотая куча лежала на лужайке перед церковным зданием. Мы стали колоть с пареньком Иваном по очереди, потому что топор в храме был один, а колуна не было. И вот этот Иван (он через год стал иеромонахом) спрашивает меня, уже зачисленного в Духовную академию, что означает евангельское «Блаженны нищие духом». Я стал, как нас учили в семинарии, объяснять ему духовную нищету как ненадеяние на себя, а в это время к нам подошел сам батюшка. Подождал, пока я закончу свое богословское объяснение, и говорит: «Знаешь, Алексеюшка, нищий духом — это вот когда человек верует, а не крестится (в смысле, не принимает крещения). Или вот верует, а взял — и украл что­нибудь». До сих пор я думаю над смыслом этих слов… Я хотел было пойти попросить топор в соседних домах, но батюшка очень упрашивал меня этого не делать. Я все же осмелился спросить у одного и получил такой резкий отказ, что похолодело сердце: батюшка­то боялся, что это введет человека в грех.


А на следующий день было небольшое чудо. То ли Иван встал пораньше и все переколол, то ли еще кто помог, но лежала огромная, выше человеческого роста, гора поленьев! Их оставалось только срочно убрать, так как приближался сезон дождей.


После обеда мы стали их складывать в Никольском приделе. Работали батюшки — отец Николай и отец Леонид, мы с Иваном да четыре девочки, причем младшей, Верочке, и было­то всего лишь годика четыре. Через два­три часа все было готово. Я сам карабкался уже со штабеля на штабель, как по ступеням, закладывая дрова под самый пятиметровый потолок.


Посмотрев позже на результаты трудов, я вдруг осознал, что перетаскать такую гору нам троим, да детям и старичку явно было не под силу. А усталости почти и не чувствовалось. Мы пели песнопения и ощущали чудесный прилив сил. Господь помог!..


Когда остров постепенно скрывался за водной гладью, мне и невдомек было, что здесь я обрел своего духовного отца и что удостоился необыкновенной радости: он не только принял меня в своем доме, но и почти час беседовал с нами. Все остальные десять лет я разговаривал с батюшкой у порога или по пути в храм. Только в 1999 году, да еще в последнюю встречу летом 2001 года отец Николай снова принимал меня, уже священника, у себя в кухоньке…


С 1993 года я стал ездить к батюшке почаще — раза два в году. В тот приезд отец Николай мне показался немного наивным: он все уговаривал меня ежедневно читать утренние и вечерние молитвы. А я был таким усердным студентом, что для меня странным казалось не то, что молитвы не прочесть, — я и Псалтирь читал неукоснительно. «Разве он не знает, что я и без всяких уговоров это делаю?» Но потом в Академии я оказался в кружке молодых людей, знатоков и приверженцев греческой традиции, которые, вышучивая наше российское благочестие, иронизировали: «Без вычитки этого правила вам никак не спастись». Так батюшка заранее меня укрепил, чтобы не поддаться. И еще: теперь, через десять лет, я настолько оказался обременен строительством храма, а также семейными трудностями и бытовыми неурядицами, что засыпаю иногда, не раздеваясь. Но слова отца Николая звучат сегодня — как укор.


Батюшкин язык надо было еще уметь понять. Старец открывал людям такие глубокие вещи, да еще в нескольких словах, что их приходилось облекать в форму образов или символов, которые прояснялись постепенно, по прошествии времени, в поворотах судьбы наполняясь новыми духовными смыслами.


Некая послушница, приехавшая вместе со мной на остров, стала рассказывать батюшке о нестроениях в монастыре. Он ласково спросил: «А ты крестик­то носишь?» Она показала крестик, висевший на груди. «Вот и носи». (У нее через год открылось душевное расстройство).


А девушке Вале, интересовавшейся у него, можно ли ей заниматься конным спортом и танцами, отец Николай с лаской и улыбкой говорит: «А дай­ка я тебе красочки­то добавлю», — и берет седую прядь со своих волос и будто перекладывает ей. Она, знай, смеется. А ведь он ей намекал на горе до седины.


В предпоследний мой приезд он кормил меня сахаром: и много же клеветы мне пришлось испытать за последние два года от самых, казалось бы, близких людей!..


Каждое батюшкино слово и даже жест были глубоко значимыми, символичными. Ведь то, что открывалось ему в Духе Святом, нужно было передать человеку в краткие минуты духовной встречи. А чтобы потом получить ориентир своего пути, узнав, какова воля Божия, надо было вспоминать мельчайшие подробности этой встречи, каждое слово, интонацию.


Однажды, например, привез я к батюшке женщину, у которой дочь­подросток была некрещеной. Он сказал: «Так ты крести ее поскорее». На другой день девочка должна была уезжать в лагерь, организованный протестантским молодежным движением. На обратном пути женщина и говорит, что дочь, мол, вернется, тогда сразу покрестим. Мы только не обратили внимания на одно батюшкино слово: «поскорее».


А в лагере детям устроили инициацию (посвящение в христиане с сильным эмоциональным переживанием), и у девочки за месяц общения с протестантами так сильно изменился характер, что мы подозревали одержимость. Мать только через пять месяцев едва умолила дочь принять Святое Крещение, плача перед ней на коленях. А ведь батюшка, значит, предчувствовал близкое искушение и хотел, чтобы благодать купели предохранила душу девочки от вражьей силы.


Отец Николай так жалел людей, что даже не мог прямо говорить о предстоящих испытаниях и горестях. «Все будет хорошо», — приговаривал он чаще всего плачущим или унывающим от скорби посетителям. Батюшкино милосердие особенно поразило меня в следующем случае. Приблизительно в 1997 году я спросил батюшку про тестя, который был тогда еще не крещен. Стояла проблема, как его привести к Церкви. Батюшка нас с супругой утешил, что тесть обязательно покрестится. Я был в недоумении, каким образом это может произойти, если у тестя нет ни малейших проблесков подобного желания.


И тогда батюшка пояснил мне: «Ничего… ЗАБЕРЕШЬ — ПОКРЕСТИШЬ». Мы эти слова истолковали так: когда­нибудь тесть переедет к нам жить и тогда согласится на крещение. Но старец сказал только лишь «заберешь», не желая огорчить нас. Развязка наступила через два года. Мой родственник так тяжело заболел, что месяц не мог уже ничего есть. Только тогда он согласился на больницу, где обнаружилось, что у него рак желудка в последней степени. Узнав об этом, тесть согласился принять Святое Крещение, но только не в больнице, а дома. И я его действительно забрал, уже полумертвого, домой, где он принял Крещение от пожилого священника за полутора суток до смерти.


При всем величии своих дарований отец Николай не терпел ни малейшего намека на них. Как­то году в 1994 у меня был такой случай: находясь в Лавре, я в какой­то ситуации поступил неправильно и сильно переживал, мучался совестью. И вот мне снится батюшка. Я бросаюсь к нему со слезами и прошу поисповедовать меня. Каялся в своем грехе с плачем. А когда проснулся, в глазах действительно стояли слезы и на душе было так легко, как после первых исповедей в юности. Я решил, что ко мне приходил сам батюшка и уж он, наверное, об этом знает. Через несколько месяцев я снова был на острове и дерзнул, беседуя со старцем на скамеечке в его саду, вскользь упомянуть о том, что он ко мне приходил в общежитие и я ему за это очень благодарен. «Что­что?» — будто не расслышал батюшка. В ту же секунду его взгляд стал настолько отчужденным, что я почувствовал его безразличие ко мне и перепугался, что он уйдет от меня. Я сразу перешел к другим вопросам, и батюшка, простив меня, ответил на них.


К батюшке ездило столько людей со всех концов Руси и из­за границы, что у некоторых моих знакомых возникало сомнение, а помнит ли их батюшка? С теми, у кого эти сомнения были особенно сильны, батюшка делал вид, что совсем их не узнает, мог даже долго не выходить и спрашивать: «А вы кто?», но потом обязательно утешал. Конечно, эти сомнения были смешны, он помнил нас всех в Духе Святом. Разве может нас забыть Господь? Меня он ласково называл всегда Алексеюшкой. Бывало, сам называл, хотя я иногда забывал напомнить, как меня зовут. Так как я по окончании семинарии восемь лет не принимал священного сана, увлеченный научной и педагогической работой, батюшка каждый раз спрашивал при встрече: «Вы священник?» — напоминал волю Божию обо мне.


Работу мою с детьми он воспринимал очень серьезно (кстати, и сам ходил проводить беседы в свою сельскую школу на острове). Помню, как­то мне предложили новое место работы: организовать воскресную школу на окраине Москвы, а я и так уже преподавал в трех местах. Я спрашивал у батюшки благословения что­нибудь оставить (очень было трудно), но он такого благословения не дал. Справился ли я с новым делом по его молитвам и милости Божией, пусть судят люди, продолжающие вести занятия в этой школе.


Самим своим поведением отец Николай открывал законы духовного мира. Возле его калиточки собирались не только люди, но жались к добру, к теплу и собачки, лошади, куры. Голуби клевали прямо с рук, потому что знали: их никто не обидит. И посреди них по саду спокойно расхаживал батюшкин котик.


По простоте, любвеобилию и отзывчивости старца можно было догадываться о том, насколько велика Божия любовь к нам. Своим поведением батюшка давал уроки добродетели.


Проникновение прозорливого старца в наши души открывало нам и величие Премудрости Божией. И, пожалуй, в общении с батюшкой открывалась самая сложная тайна — ВОЛЯ БОЖИЯ. Ведь главное в жизни христианина — научиться узнавать эту волю и жить в согласии с ней. Это и есть богоугодная жизнь. Святые оттого и становились угодниками Божиими, что постигали для себя эту тайну.


Благодаря батюшке людям открывалось, что воля Божия не безусловна, не есть некий рок. Она меняется в зависимости и от нашего поведения, и от поступков других людей.


Один игумен звал меня к себе в Ивановскую епархию создавать православную школу­пансион. Я был на острове поздней весной и получил общее благословение на это дело. И вот через два­три месяца, когда мне уже присмотрели дом и надо было его покупать и перевозить вещи, я снова поехал к батюшке. Но отец Николай очень удивился тому, что я собираюсь переезжать и уверенно говорил, что никакого такого благословения он мне не давал. «Так что же мне теперь делать?» — спрашиваю. «Оставаться в Москве, — и добавил: — Из Москвы ни шагу». А на прощанье раза два добавил: «Только пусть у тебя все будет духовно».


И действительно, обстановка со школой переменилась, все планы игумена относительно этой школы оказались неосуществимы. Больше того: старец не зря добавил последнюю фразу, которой я не придал особого значения, а понял в смысле того конкретного разговора. Через две недели я устроился работать в школу в ближнем Подмосковье, мне туда предложили переезжать, и я согласился. Но с директором мы не сошлись, и буквально через две недели начались такие искушения, что пришлось переезжать обратно. Как вспоминались потом слова батюшки «из Москвы ни шагу»! Только его пожелание «быть всему духовным» остановило меня от судебного разбирательства с директором.


Именно благодаря батюшке, через общение с ним, чадам открывалось, ЧТО есть воля Божия. Не случайно Сын Божий, воплотившись, предал Себя во власть и, значит, волю человеков. Бог так любит нас, что готов идти за нами везде, кроме греха.


Так и батюшку было легко уговорить. Некоторые даже перебивали его, и он сразу замолкал. Потому­то отец Николай и казался для некоторых слабовольным, потому­то он и мог «благословить» человека на то, что тот выпрашивал.


И потому­то многие, побывав у старца, не переживали никаких изменений в своей жизни: ибо испрашивали у него благословения на СВОЙ путь, который ИМ хотелось проходить. Такое «благословение» батюшкино означало Божие попущение: можно идти и этим путем тоже, и спастись. Но одно дело — человеческое, другое — Божие. Совсем не то — прямая воля Божия: она — не попущение, а благословение.


Чтобы стяжать истинное благословение, от человека требуется самоотречение, хотя бы начальное, и требуется умение УСЛЫШАТЬ сердцем и ВЫПОЛНИТЬ, невзирая ни на что. Излагаешь старцу ситуацию — так­то, мол, и так­то. Как, батюшка, в этих обстоятельствах поступить по воле Божией?


Одной девушке, например, отец Николай благословил принять предложение руки от мусульманина, который был согласен креститься. «Пусть выходит за него, — сказал он, — спасет ведь еще одну душу». Духовник и друзья этой девушки были крайне возмущены, когда она привезла такое благословение. И как же ей страшно было выполнять благословение старца вопреки мнению своей церковной общины!


Одно ясно: если спрашиваешь с чистым сердцем, без своих пристрастий, то всегда получишь ответ от Самого Господа, воля Которого открывалась нашему наставнику благодаря кротости и смирению его любящего сердца. После этого остается лишь довериться — и, по Писанию, «…Он будет пасти тебя на злачных пажитях, и ты ни в чем не будешь нуждаться».


Можно было бы еще много говорить о дорогом сердцу батюшке. Тем более что в общении с ним открывались вечность и бесконечность.


Не все из обещанного им исполнилось. Не все из его поучений и наставлений до конца понято. Но теперь можно представить, как мы будем ТАМ общаться с Самим Богом: Он, Творец всей Вселенной, будет с нами так же прост и доступен, как Его верный ученик Николай. И, наверное, еще более глубоко и значимо будет каждое слово, обращенное к нам Творцом при встрече с Ним лицом к Лицу. И будут покой, и мир, и неизреченная радость на сердце, как после общения с дорогим наставником.


Только вот наш батюшка носил драгоценное сокровище Духа в немощном сосуде — во плоти. Когда мы с ним познакомились, ему было 82 года. Каждый раз, уезжая, я с трепетом думал — увижу ли еще?


Когда в памятном 1991 году я увидел в Никольском приделе гроб — ладный, из гладких, прочно пригнанных друг к другу досок, то спросил батюшку: «Что это?» Он, погладив доски, ласково произнес: «Грооб мой, ждет меня». Да и сам батюшка ждал смерти. И по слову апостола: «Хочу разрешиться и со Христом быть», и, наверное, по одиночеству своему на земле. Ведь, если подумать, все его друзья, родные давно уже были там; мы для него — внучата и правнучата.


Как нам не хотелось расставаться с батюшкой! Но минута прощания приближалась. Так устроено Богом — надо всем когда­то вставать на свои ноги.


Глубже всего, конечно, запечатлевается на сердце последняя встреча здесь. К дорогому батюшке я не мог попасть с осени 1999 до лета 2001 года. Очень тосковало сердце: ведь столько изменилось в моей жизни по его слову. А как дальше быть по воле Божией? Не из любопытства, а чтобы самочиния не натворить? Наконец, привез ему годовалую дочку, плод его молитв (батюшка нас и «повенчал» с матушкой, и родить ей благословил вопреки всем врачам, и доченьку вымолил: еще бы несколько секунд, и она могла бы задохнуться при рождении). Ради Настеньки меня пустили к батюшке. Старец благословил принести ребенка на помазание и разрешил войти в дом одному из родителей. Жена шепнула: «Иди!»


И вот я у самого дорогого человека. Снова, как в первую встречу, сижу подле ног. Только батюшка… был уже другим. Он умалился, как когда­то Господь. Он был совсем как ребеночек. Поцеловал мне руку: ты, мол, священник, а я — уже никто. Когда отдавал ему в подарок скромные святыньки, батюшка по­детски спрашивал: «А это что? Крестик?» И умиленно плакал. Я ему привез ваточку, обмакнутую в миро с иконы Царя­мученика. Он раза три переспрашивал, что это за ваточка. Попросил его поставить крестик на книге с его стихами. «Вот здесь? Здесь?» — спрашивал, пока я не показал пальцем. В послушание мне батюшка минут пять старался своей немощной рукой начертить этот крестик, рука дрожала. Про каждую перекладинку он спрашивал: «Вот так?»…


Я тоже стал плакать. Всего того душевного, что я знал и чего ждал, уже не было. Не было НАВСЕГДА. Явно почувствовалось, что человеческое в батюшке уже уходит. Внешне об этом говорила противоестественная бледность лица — ни кровиночки! Его плоть держалась только Духом — ради нас, по его любви и милости Божией.


И только на вопросы все старец ответил. Отвечал, закрывая глаза и молясь, — и только в эти секунды я узнавал «своего батюшку». Даже тон его становился твердым и властным.


«Начинать ли новый этап стройки храма в конце лета?» — «Стройте до самых морозов». — «Кого мне найти в прорабы?» — «Руководи стройкой сам»… (Так все и вышло: крышу над трапезной частью закончили в начале декабря, теперь там и служим. Когда доверял в стройке кому­то друго
му — получались искушения, вплоть до того, что чуть храм не сожгли.) Наконец, великая радость для людей — вышел батюшка помазывать. Супруга успела насчет нашей надежды на сыночка спросить и получила ответ: «Будет такой послушный».


Догадывался я, что могу больше не увидеть старца. Немного жалел, что задал только ситуативные вопросы, а не вперед на жизнь. Но разве на всю жизнь спросишь? Надо самому учиться постигать волю Божию.


Можно было бы много написать о батюшкиных чудесах, предсказаниях, точном знании душ — но не чувствую батюшкиного на это благословения. Может, кто­то и задастся такой целью. Но все такое батюшка ведь делал не специально: это дано было ради исцеления наших душ, ради нашего наставления на путь Божий. Вспомним: «Если и горы переставлять могу, а любви не имею, то я ничто». Пример отца Николая — это горение все превозмогающей любви.


И вот теперь батюшки нет. О его кончине я узнал почти сразу, как только пришел со всенощной в ту памятную субботу. Но побывать на отпевании Господь все равно не привел.


Я даже не мог предположить, что такого светильника будут хоронить, как Господа. Даже двух дней не прошло с его кончины до того утра в понедельник, когда земля навек сокрыла от нас земной лик возлюбленного нами учителя и наставника. Теперь очередь за мной, встретимся уже там…


Чудо на земле — человек. С плотью, такой для нас ощутимой, стабильной, однако бренной плотью — соединен неуловимый, но вечный дух. Невидимое, личность, становится доступным и познаваемым в видимом. И когда пишу эти строки, я внутренне всматриваюсь в сохранившийся драгоценный образ батюшки, нахожусь в общении с его освятованной личностью. Память дает подпорки сердечному чувству, а его образ, духовный лик остается неизменным источником благодатного вдохновения. Благодать узнается по ее действию, по плодам.


Отец Николай влил в меня силу искать Бога, укрепил веру, дал воочию увидеть, «яко благ Господь». Воистину, в Боге живы те, кто возлюбили Его всем сердцем и устроили в себе обитель Святой Троицы. Воистину, через смерть возводит нас Господь от земли на Небо: забрал у нас батюшку и отучает нас цепляться за земное. Мы обречены… на Вечность, на духовное.


Смотрит на меня батюшка, дорогой, любимый, оставивший меня барахтаться в этом мире, — смотрит своим кротким взором, из­под самого сердца смотрит и будто спрашивает: «А ты­то когда станешь таким, как я?» Каждый, кто увидел на батюшкином лице сияние Духа Святого, призван в свою меру и со своими душевными особенностями стать подобным ему и подобным Богу. Своей жизнью, своим обликом, как небесной кистью, написал нам старец образ любящего Христа.


Иди в мир, Платонушка


Игумен Николай (Парамонов)
настоятель Свято­Троицкой Приморской Сергиевой Пустыни


Первый храм, в который я попал служить, в народе был прозван «храм с бутылочкой», по той причине, что там до революции размещалось Всероссийское общество трезвенников во главе с отцом Александром Рождественским. Общества трезвенников в храме не было, зато в него очень часто приходили греться с вокзала пьяные «бомжи», просившие хлеба и денег. Народ этот был иногда по­своему оригинален. Так, один из пьяниц часто подходил к распятию Иисуса Христа, падал на колени и с отчаянием в голосе просил: «Начальник! Хозяин! Прости!»


Храм был оригинален не только «бомжами», но и руководством. Там имелось сразу два настоятеля, и оба — с указами митрополита Иоанна. Третьего не было, так как, по слухам, его «съел» староста с сотоварищами.


Историю «съедения» очевидцы рассказывали в картинках. Староста Брюлев и его помощники были абсолютно нецерковными людьми, перепутавшими псевдопатриотические идеи с церковными. Поражала манерная «набожность» этого старосты. Креститься он почему­то начинал с темечка, закатывая при этом глаза под потолок.


Первый настоятель, бывший одновременно преподавателем семинарии, отец Стефан Дымша, тщетно пытался донести до старосты мысль, что настоятель является главным руководителем храма.


Видя, что никакие уговоры на него не дейст вуют, он пошел, как говорится, ва­банк.


За воскресной Литургией, когда народу в храме было очень много, отец Стефан представил Брюлева народу, но добавил при этом свое оригинальное истолкование: «Этот человек на ваши скудные лепты купил себе а­вто­мо­биль!»


Толпа возмущенных стащила с солеи старосту, пронесла по храму и выбросила с высокого крыльца вон. Кто­то из его команды вызвал милицию. Отец Стефан в момент прибытия милиционера совершал обычное заочное отпевание. Милиционер сокрушенно подождал конца отпевания и спросил отца Стефана:


— Что? Уже скончался?


— Да, — ответил отец Стефан. — Вечная ему память, — и ушел в алтарь, куда милиционера не пустили.


Брюлев в то время, когда отец Стефан мирно отдыхал в пономарке, собрал толпу оголтелых «патриотов» и «шведской свиньей» ринулся в алтарь с криками:


— Где этот ватиканский выкормыш?


Бедный отец Стефан в отчаянии только кричал из алтаря:


— Караул! Убивают!


Из тех двух «одновременных» настоятелей, после отца Стефана, один все время призывал говорить проповеди против беззаконий в храме, но это только раззадоривало старосту, считавшего храм собственностью «общины», но не епархии.


Имея теплые отношения с местным РУВД, Брюлев навесил на храм замок и выставил охрану из милиции. Когда я приехал служить вечером, они с каким­то «священником» набросились на меня: «Маран афа! Будь проклят. Маран афа!» — кричал «священник­заклинатель». Ничего не оставалось делать, как ехать в епархию, где еще продолжался прием посетителей.


Епархиальное руководство, во главе с митрополитом Иоанном, на нескольких машинах подъехало к храму, где «скакал» староста с «патриотами».


— Ты владыка или кто?! — кричали «патриоты» на архиерея. Местное РУВД, куда приехало все руководство Епархиального управления, долго не могло разобраться, кто главный по должности: митрополит или староста? Не добившись никакого результата, руководство вынуждено было уехать в епархию.


Ночью настоятель спилил замок, и утром мне пришлось служить Литургию с охраной из 12 семинаристов.


Сразу после прекращения атаки старосты настоятель как­то в алтаре спросил:


— А ты вообще­то у нас кто?


Не поняв глубокого смысла вопроса, я ответил, что знал по этому поводу:


— Вы с митрополитом записали меня сюда. Я не проявлял своей инициативы.


Неожиданно он сменил тему разговора:


— Тебе надо будет съездить со мною к старцу Николаю, на остров Залит, отвезти от владыки продукты, — приказным тоном скомандовал настоятель.


По пути к острову заехали в Печеры Псковские и встретились сразу с отцом Иоанном Крестьянкиным в дверях братского корпуса.


— Голубчики! За мной, на службу! — обнял обоих батюшка. — Завтра обязательно приму, а сегодня к отцу Адриану сходите.


Увидев утром настоятеля с видеокамерой, отец Иоанн развеселился.


— Танечка! Что это у них такое?! Ах, это камера? Я уже был в одной камере. Немедля конфисковать камеру. А что, вы уже что­то сняли? Отца Адриана! А где он здесь? Вот в этот маленький глазок? Ага! Он. Что разбойник творит? Мыслимое ли дело — архиерея учить!? Опять разбойник заболеет. Ай­я­яй, опять заболеет!


Обернувшись в мою сторону, батюшка неожиданно спросил:


— А почему ты не в клобуке? Ты же иеромонах?


— Нету своего, давали на постриг в академии, — ответил я.


— Танечка! Это негоже, это мы немедленно исправим. Неси сюда мой клобук скорее, а камеру в другую комнату конфискуй. А то я их знаю, разбойников. Давай и зеркало сюда, Танечка. Как хорошо, как хорошо! Ему идет. Гляди сюда в это зеркало. Я подержу, Танечка, зеркало сам. Вот и носи во здравие души, — приговаривал отец Иоанн.


— По молитвам владыки доедете, хоть и дорога трудная, — напутствовал батюшка.


По озеру на лодке нас вез огромного телосложения чуть захмелевший местный рыбак.


— Рази от водки избавишься? Знамо дело, как охота! Тут одних лечиться к батюшке нашему вот так же вез. Раз хошь, то хоть кто не вылечит, даже и наш батюшка Николай не поможет.


К маленькому зеленому домику подошли уже совсем затемно. Постучались. Дверь открыл старый батюшка с бледным лицом и реденькой белой бородой.


— Нету, нету. Ничего мне не надо. Продуктов и так не знаю кому раздать. От владыки? Ну, проходите хоть в избу. Священники, говорите? — тихим голосом спрашивал батюшка.


Выслушав все высказывания настоятеля, отец Николай попросил двух стоявших в избе бабушек взять обоих на ночлег.


Лежа на кровати, в теплой избе, в темноте, отец настоятель давал наставление:


— Отец Иоанн — это что! Вот отец Николай — прозорливец. Хотя батюшка Иоанн тоже по­своему старец. Ну, давай, спи, завтра сам убедишься. Я к нему уже не раз приезжал.


Рано утром отец Николай нас встретил со словами:


— С утра приходили ваши хозяйки, все мне говорят да толкуют. Ангели, говорят, вы, не люди. Да где они ангелев­то видели? Ангелев­то они и не видали. Ну проходите ближе. Да. Значит, священники. А вот каноны­то на каждый день читаете всегда? Да, говорите, не всегда. А когда? Плохо. Вот где грешники­то живут, — показал отец Николай на репродукции Страшного Суда места грешных в аду и добавил сокрушенно, — жарко там будет им.


Отец Николай замолчал и стал, не мигая, смотреть прямо мне в глаза, двигая постоянно губами. В его синих, бездонных, «космических» глазах невозможно было ничего прочитать и предугадать.


Вдруг он нагнулся под стол, достал оттуда трехлитровую банку, полную меда, взял в руку большущую стальную ложку.


— Откройте рот, — скомандовал он мне и стал заталкивать огромную порцию меда в рот.


Эта процедура продолжалась три раза. Не успев проглотить все, услышал следующее:


— А у нас чаек есть, запейте. Ага. Теперь в туалетик пойдемте, он почти в избе, в сенях он у нас.


Оказавшись в туалете, я вдруг сообразил: надо что­то спросить о себе, но что? Господи, вразуми! Ага, вот и мысль пришла.


— Батюшка! А я на своем месте? Может, к матери домой ехать, служить на родине? — задал первый свой вопрос.


Тихий до того батюшка резко повернулся и, махнув рукой куда­то сверху вниз, с силой произнес:


— Вы! На своем месте!


И из души ушел куда­то камень.


— Надо же, дышал в треть груди, а теперь так легко, — подумал я.


— Идите с Богом! Давайте Вас благословлю. Иди в мир, Платонушка! — хлопнул меня по спине старческой рукой два раза отец Николай, и мы вышли из его избы.


Незабываемый наш отец


Е. А. Руткаускайте
прихожанка первого места пастырского служения старца Николая


Жизнь каждого человека не прожитыми годами измеряется, а добрыми делами на земле прославляется и в памяти людской на долгие годы запоминается. Эти слова характерны для отца Николая Гурьянова — нашего батюшки, который в 1943–1954 годах проживал в Литве, в одном отдаленном уголке, среди незнакомого населения, далеко от своих родных и близких, далеко от родного дома.


Невольно возникает вопрос: какое это место? Где оно? Еще до появления русского населения эта деревня называлась Гегоброст. Она находится в Пасвальском районе Пумпенской волости Паневежского уезда. На западе течет река Лево.


Наше село пережило разные трудности: кому­то пришлось в крепостное время свою трудную жизнь слезами оплакивать, на барина за кусок хлеба тяжело трудиться, а когда народ восстал — Царь жесткие меры применил и наших дедушек в Литву из России пригнал. И вот они здесь остались. В 1897 году церковь построили, а около нее появилась приходская начальная школа. Детей учили на русском языке. И деревню назвали село Никольское. Так оно называлось до 1918 года — до литовской независимости. В 1954 году здесь было 54 усадьбы и проживало 305 человек. Литовцы вернули старое название — Гегоброст.


Шли годы, менялись времена — одни умирали, другие на войне погибали, кое­кого злая рука умертвила, и в 1959 году осталось 173 человека. Много, ой много трудностей пережили наши предки, но вера в Бога не покидала их. Каждую работу начинали с молитвой и, закончив ее, благодарили Спасителя и Его Матерь Марию. В праздничные дни не работали, дома молились, так как священник приезжал из Паневежиса. И вот однажды Иван Иванович Кравцевич узнал, что в Гегоброст приедет молодой батюшка. Верующие очень обрадовались и с нетерпением его ожидали, советовались — кто мог бы его приютить. Место было быстро найдено. И старый, и малый — все готовились к первой встрече, к общей молитве в церкви Святителя Николая. Бежали дни, недели. Шел 1943 год — трудное, страшное военное время. Весна в сельскую жизнь принесла свои заботы, свою радость. Пахарь посеял зерно, женщины в огороде копались, дети в школу ходили, а старики за домашним скотом ухаживали.


Тяжелый крестьянский труд облегчала красивая природа. В окрестностях деревни — несколько небольших лесов. Там растут разные деревья, и весной они своей нежной зеленой листвой и свежим ароматом радуют каждое сердце. Особенно приятно стоять у берега реки Лево. Здесь цветет пышная, в белом платье, как невеста, — черемуха, и днем и ночью свою прекрасную песню поет соловей, бежит, спешит весенняя вода в реке, а у церкви святителя Николая, скрестив руки на груди, усердно молится первый раз на новой земле отец Николай Гурьянов. Пришел он тихо — никем не встречен, никто тотчас его не заметил. Приближался тихий майский вечер. Мимо деревенского храма бежали две девочки: Валентина Аверкина и ее подруга. Услыхав молитву незнакомого человека, обе остановились и из­за кустов внимательно осмотрели его. После горячей молитвы он сел на деревянные ступеньки возле церкви. Рядом с ним лежал небольшой дорожный мешочек — все его богатство. Девочки быстро побежали домой, рассказали все своим родителям. Добрая весть мигом облетела всю деревню. Собрались женщины, низко поклонились своему будущему пастырю и повели к Георгию Васильевичу Крашенко. Хозяева этого дома радушно приняли отца Николая. Хозяйка показала небольшую деревенскую комнатку, накормила дорогого гостя. Трудно вспомнить первые ласковые слова, описать радость молодого, всякие трудности пережившего священника, но одно предложение осталось в памяти верующего человека: «Теперь буду жить, как в своем родном доме. Пелагея Петровна мне напоминает мою любимую, далеко живущую мать…» Он не ошибся. Действительно, Пелагея Петровна любила его, как своего сына. Тот майский вечер 1943 года надолго запомнился простому деревенскому глубоко верующему человеку. Несмотря на усталость, отец Николай вышел на двор, где толпились мужчины и женщины, обсуждая житейские дела, как вдруг неожиданно среди них встал их будущий пастырь и своим добрым взглядом как светлый луч солнца согрел каждое крестьянское сердце. Говорил он тогда недолго. Конечно, этих слов точно никто не может передать, но призыв и первые напоминания были таковы: «Хотел бы, чтобы каждый из вас жил, соблюдая заповеди Господни, делал добро несчастному, в беде и в горе живущему…» Все вместе прочитали вечернюю молитву. Сердечно поблагодарив свою будущую паству, отец Николай прибавил: «Идите и делайте добро. Всякая любовь покрывает множество грехов».


Тихо разошлись люди по домам и с нетерпением ожидали первой общей молитвы в храме святителя Николая. С радостью пришел в свой уголок и батюшка. Поблагодарил Господа Бога за успешно прошедший день, решил отдохнуть, но в голове — новая мысль: как усерднее помолиться святителю Николаю — его покровителю, какую проповедь сказать своим духовным чадам; и многие, многие вопросы переплетались в его голове. Первые трудности помогла решить боголюбивая, все церковные обычаи знавшая Пелагея Петровна. Она рассказала о церковном хоре, о деятельности церковного комитета — так называемой «десятки». Отец Николай узнал и о некоторых здесь сложившихся праздничных традициях и немедленно захотел встретиться с активом нашей общины. Первая встреча состоялась в усадьбе Ивана Ивановича Кравцевича. Эта семья пользовалась большим уважением не только среди деревенских людей, здесь не раз останавливались гости из других православных храмов Литвы. Иван Иванович долгие годы руководил церковным хором, всегда его голос звучал при чтении апостольских Посланий. Жена София, дочери — Елена и София активно участвовали в каждой церковной службе и своими хорошими голосами славили Господа Бога, Деву Марию и всех святых. Много интересного в тот день узнал отец Николай. С тех пор часто советовались не только о церковных делах, не раз пришлось отцу Николаю молиться за ушедшего на фронт молодого сына…


Первая Литургия прошла очень торжественно. В церкви было многолюдно. Каждая семья переживала не только за родных и близких, но и за тех, кого война оставила без своего дома, без своей родной земли. Люди усердно молились, надеялись на Божью помощь и старались выполнять то, о чем говорил отец Николай. Его проповедь, сказанная впервые в нашем храме, была обдуманна, каждому верующему понятна. Это был дар Божий ему.


Бежали годы, менялись праздники, приходили в церковь новые люди, но наш батюшка не останавливался на достигнутом. К каждой проповеди усердно готовился, много читал и каждую мысль глубоко обдумывал. Его проповеди можно было без конца слушать и казалось, что сказанное глубоко проникало в душу и у старого, и у молодого. Слушаешь, бывало, его, и кажется, что именно эти слова обращены к тебе лично.


В памяти верующих остались некоторые воспоминания и о праздниках, таких как Рождество Христово, Крещение, Воскресение Христово, Троица и других. Когда приближались великие церковные праздники, отец Николай большое внимание уделял соблюдению поста. Он объяснял, что пост — духовная школа для каждого человека. Это хороший духовный чернозем, на котором вырастает большая духовная нива. Его слова строго применялись в жизни. Сам он соблюдал все посты, а глядя на него, постились и все верующие. В их сердцах тогда загорелась еще большая любовь к Богу — Спасителю мира. Батюшка тогда часто собирал людей в храм для общей молитвы. Накануне каждого праздника совершалась всенощная.


Из всех зимних праздников хочется выделить Крещение Господне. Еще до вечерней службы перед этим праздником мужчины торопились на реку, покрытую снегом и толстым слоем льда, вырубали крест, украшали его зелеными веточками ели, забрасывали наверх толстую одежду, чтобы прорубь не замерзла. По окончании Литургии в храме вместе с отцом Николаем все молящиеся с хоругвями в руках и иконами направлялись к реке. Шли медленно. Общим пением праздничных тропарей славили Бога. Усердно молились, стоя вокруг вырубленного креста. Далеко был слышен голос отца Николая. Ему вторил церковный хор, пел весь народ. И когда звучали слова: «И Дух в виде голубине…» — молодые парни выпускали из­за пазухи трех голубей. Птицы, расправив крылья, поднимались в воздух. После освящения воды все верующие брали ее, старались принести домой и бережно сохраняли. Эту воду пили, ею окропляли скот, когда его впервые выгоняли на луг. Отец Николай старался как можно скорее побывать в каждой избе, святой водой окропить все жилища. Не раз ему приходилось брести по зимним снежным сугробам, бороться с ледяной вьюгой. Он шел не только по своей деревне, но также старался побывать везде, где жили православные христиане. Ходил он по отдаленным уголкам литовской земли, думая, как помочь несчастному больному, как развести скорбь на сердце у матери в разлуке с детьми. Каждого согрел в трудные часы добрым словом, умным советом: главное — надеяться на помощь Господа нашего Иисуса Христа, ходить в церковь, причащаться, делать добрые дела.


Как встречали Воскресение Христово — Пасху? Это самый большой праздник. Отец Николай интересно рассказывал о значении Великого поста, усердно молился. Особенно запомнилась Страстная седмица. Каждый день верующие ходили в храм. Перед ним и проходит вся жизнь Христова, все чудеса, сотворенные Им на земле и все Его учение. В Великий четверг батюшка рассказывал о Тайной Вечере, на которой Господь установил таинство Святого Причащения и первый раз причастил своих учеников, и отец Николай старался как можно больше верующих в этот день причастить.


В четверг вечером все спешили в церковь на «страсти». Это длинная­длинная служба. И батюшка, и все молящиеся стояли с зажженными свечами в руках, а при чтении Евангелия 12 раз падали на колени и в сердце переживали страдания Христа. После службы свечи не тушили — это святой огонь, и каждый старался его принести в свой дом. От него зажигали лампады, выжигали на потолке крест, чтобы летом гром не ударил в жилище. Хранили огонек как можно дольше, не гасили его.


Приближалось Воскресение Христово. Отец Николай, несмотря на свою занятость в церкви, хотел, чтобы этот весенний праздник разбудил людские сердца, наполнил их радостью, верой в лучшее будущее. Созывал он тогда деревенскую молодежь, советовался с ними, как украсить храм. Мужчины делали цветные фонарики, девушки ходили в лес, собирали зелень, плели длинные венки, прикрепляли их к потолку. С помощью цветной бумаги делали цветы, украшали иконы.


Запомнилась пасхальная ночь, замечательная пасхальная заутреня. Все молящиеся держали в руках горящие свечи и ждали, когда священник в светлой ризе и крестный ход с иконой и хоругвями выйдут из церкви и трижды обойдут вокруг нее. Цветные фонарики, горящие свечи в руках, тихая пасхальная ночь— все это заставляет каждого человека еще раз вспомнить страдания и погребение Христа. Шли медленно, долго, и казалось, что увидим запечатанный гроб Спасителя. Вдруг народ останавливается. Священник громко произносит: «Христос воскресе из мертвых…» Ему вторит хор, поет весь народ, пою вместе и я… Отец Николай усердно готовился к каждому празднику, к совершаемой службе. Однако к отцу Николаю больше всего притягивала Божия любовь, которая изливалась из его сердца на каждого приходившего к нему в храм.


Чем дальше уходят годы, тем ярче оживают воспоминания о событиях 1947 года. Я весной успешно окончила женскую гимназию в городе Паневежис и мечтала о дальнейшей учебе. Трудное послевоенное время, родители жили бедно, иногда в доме не было даже хлеба. Мой отец ценил учение и часто повторял: «Учение — свет, неучение — тьма». Он хотел, чтобы я училась. Приближалась Троица, и я с отцом собиралась поехать в церковь. Дорога далекая, лошадка усталая нехотя тянула воз, но все же не опоздали. Всю Литургию внимательно прослушала, причастилась. Стало легче и радостнее. В церкви в тот день было необычно. Все иконы украшены цветами, везде стояли зеленые березки, на полу лежал пахучий аир (такая душистая трава растет в нашей реке).


После усердной молитвы люди спешили домой, но батюшка не торопился. Подошел к моему отцу, долго с ним беседовал и, узнав о моей мечте, подозвал к себе, благословил, подарил нательный крестик и велел не расставаться с ним. Велел по мере возможности каждый день читать молитву Господню «Отче наш», песнь Богородице «Богородице, Дево, радуйся» и Символ веры. В течение дня велел читать молитву Иисусову. Впереди лежал трудный жизненный путь, но советы отца Николая помогли мне преодолеть все беды. Добрые слова, любовь и забота до сих пор радуют меня. Он не только мне дал хорошие советы. Кто­то уходил на фронт — перекрестил, иконку в дорогу подарил; кому­то жизнь семейную наладил, девице мужа подарил… Новую семью создал.


Отец Николай большое значение придавал молитве. Не раз он напоминал нам: «Молитва должна быть искренняя, как обращение сына к отцу. Ведь Бог — Отец каждого из нас»…


Как и во всех странах, в Литве почитают Деву Марию как Матерь Спасителя нашего Иисуса Христа и молятся Ей как Охранительнице и Спасительнице от бед. И наша церковь отмечает праздник иконы Тихвинской Богородицы. До приезда отца Николая этой иконы в нашей деревне не было. Однажды батюшка рассказал ее историю. Мы узнали, что икона хранилась в Рижском женском монастыре, где он служил и пользовался большим авторитетом, и молился сердечной молитвой. Когда отец Николай переехал в Литву, сначала в Вильнюс, а потом был послан в Гегоброст, рижские инокини решили эту икону ему подарить. Как и кто в наш храм ее привез — не удалось узнать. По рассказу Анны Карповны Исаевой, эту икону отец Николай куда­то возил. Кто­то ее реставрировал, так как она была вынесена из горящей церкви и согнулась от огня. Икона Божией Матери стояла на левой стороне от Царских врат. Местные люди обрадовались и не знали, как выразить благодарность инокиням. Решили послать небольшую посылку. Две женщины — София Кравцевич и Валентина Владимировна Ермошенко — собрали продукты и передали в Ригу.


Бегут годы, меняются священнослужители, но праздник в честь Тихвинской иконы Божией Матери, благодаря отцу Николаю, каждый год 9 июля собирает в храм не только нашу небольшую общину, но и приезжающих паломников из других городов, чтобы помолиться этой чудесной иконе.


Поучительные проповеди, сердечная, усердная молитва и понятное разъяснение Священного Писания каждый раз все больше и больше привлекали людей в наш храм. Никто и не подумал, что здесь случится несчастье. Совершалось таинство венчания. В церкви было многолюдно. Все хотели посмотреть на красавицу невесту и ее жениха, пожелать будущим супругам добра и любви. От тяжести старый пол не выдержал — проломился. Сильно переживал тогда батюшка. И днем, и ночью спрашивал себя: «Кто поможет?» А время тогда было трудное. Люди каждый день работали в колхозе, а вечером — в своем хозяйстве. Кроме того, молодые парни уезжали на учебу, а после учебы не возвращались в родную деревню — работали в городах. Часть мужчин погибла на фронте. В селе остались пожилые люди, женщины, подростки. На помощь пришел церковный комитет. Решили обратиться к председателю колхоза с просьбой о получении строительного материала.


Колхозный совет просьбу удовлетворил — и нужные бревна, и доски лежали около церкви. Несмотря на усталость, мужчины прибежали, убрали остатки поломанного пола, но все волновались, как закончить работу. Особенно переживал батюшка — он так любил свой храм! В те дни можно было видеть его озабоченного, грустного. Целыми часами стоял он возле церкви, скрестив руки на груди. Может, молитву читал, за помощью к святителю Николаю обращался — трудно сказать, но в один жаркий летний день из другой деревни шли советские солдаты на реку купаться. Увидев группу молодых парней, отец Николай побежал навстречу, ласковыми словами остановил их со слезами на глазах, и, как отец сыновей, попросил их помочь ему в беде. Это было для молодых солдат большой неожиданностью. Они тут же остановились, замерли, как в строю.



часть 1    часть 2    часть 3    часть 4    часть 5    часть 6    часть 7