часть 1    часть 2    часть 3    часть 4    часть 5    часть 6    часть 7    



Тишину нарушил их командир: «Давайте поможем человеку в беде». Работа началась. Одни тяжелые бревна тащили и в указанное место складывали, другие доски несли, а кто­то их гвоздями закреплял. Осталось только покрасить. Батюшка сердечно поблагодарил, каждому руку пожал, своим сыном назвал, благословил, перекрестил, счастья пожелал и с Божией помощью благополучно вернулся в родной дом.


Хорошие дела не умирают, живут в народной памяти и как легенды передаются старшими своим детям. Кто бывал в Гегобросте летом и видел цветущие на кладбище вокруг церкви толстые липовые деревья, тот скажет, что их посадил отец Николай. Днями ходил в лес, выкапывал молодые деревца, бережно нес и как дитя берег, пока каждое не приживалось. Растут, шумят пышные липы, своими душистыми цветами лечат людей, зовут пчелку за медком. Однажды по липовой аллее, ведущей на кладбище, шел сосед. Остановился и долго осматривал каждое дерево. Увидев меня, сказал: «Сколько священник Николай здесь трудов положил, сколько любви природе оставил. Зимой птичек кормил, летом саженцы поливал…» На минуту замолк и продолжал: «Однажды председатель колхоза Виктор Носерев послал нас, четырех мужчин, спилить большие березы. Собрались мы и уже готовились приступить к работе. Неожиданно появился батюшка. Как и всегда, ласково заговорил и, узнав цель, — перекрестил нас, упал на колени и жалостно просил нас не рубить это Божие творение… Мы так смутились и, не сказав ни одного слова, взяли свои топоры и пилы и как малые дети, свесив голову, тихо ушли». Березы остались и еще до сих пор зеленеют.


За все прожитые годы много чего батюшке пришлось пережить — и горе, и радость не с одним разделить. Вот что ныне вспоминает Анна Карповна Исаева: «Нас он венчал. Родился первый мальчик — радовались, но недолго. Заболел младенец. Испугались — может без креста умереть. И побежал муж к отцу Николаю, свою беду рассказал. Батюшка тут же бросил свои дела, поспешил на помощь. Крестил дома. Мы так растерялись, что не успели и крестного отца найти. Отец Николай его заменил. Вырос наш Павел, имеет свою семью и бережно хранит фотографию своего крестного отца, присланную с острова Залит».


Немало забот в те годы выпало батюшке. Война разбросала людей по разным уголкам. Несколько человек приехало и в нашу деревню. Местные жители их приютили и чем могли — помогали. Немало позаботился и батюшка. Сам не ел — детей голодных кормил, стариков не забывал, не одного в вечный путь проводил — никакой платы не брал.


С 1945 года батюшка жил в церковном домике. Построили его местные мастера. Это небольшая деревянная избушка с маленькими окошками: два смотрят на восток — на храм, два на юг. Ничего лишнего в этой избушке не было. В углу висела большая икона святителя Николая, перед ней день и ночь горела лампада, небольшой столик белой скатертью покрыт. Здесь лежали книги, Священное Писание. У этого стола батюшка читал, искал ответы на разные вопросы, сочинял стихи. До приезда матери, Екатерины Степановны, батюшке во всем помогала немолодая верующая одинокая женщина, когда­то проживавшая в Новгородской области, в селе Нехино. Звали ее Елена Александровна Тимина. Эта старушка с большой любовью убирала храм, не жалея сил, старалась, чтобы вокруг церкви и около домика царил порядок.


Легче и веселее отцу Николаю стало, когда к нему приехала дорогая, любимая, заботливая мать. Это была добрая, любящая Бога и каждого человека женщина. Она проявляла особую заботу о своем сыне. Она, как солнечный луч, согрела его одинокое сердце, озарила дорогу, по которой ему легче стало пробираться. Сумела она тогда не одну скорбящую, обиженную, плачущую утешить. Сумела свою доброту передать сыну.


Уважал отец Николай свою мать, часто детям говорил: «Мать — самый дорогой человек на земле. Она нам дала жизнь, она желает нам счастья, успехов в учебе, в тяжелые минуты слезы вытирает, на добрый путь направляет».


Ласковое обращение с людьми, оказание помощи неимущему, справедливость — все эти добрые качества привлекли всесильную Божию помощь бывшему нашему священнослужителю, а с 1952 года — протоиерею Николаю Гурьянову. Он был действительно духовным отцом. Его ценили и уважали не только наши верующие, но и высшее духовенство. Радует, что он не только получил это высокое звание, но и был награжден золотым крестом. Батюшка всегда искал новые пути к сердцу верующего. Одному иконку святителя Николая подарил, второму — молитвенник, а Александру Ананикову — Новый Завет, и своей рукой написал такие слова: «На молитвенную память моему дорогому сыну и брату Александру Александровичу от священника отца Николая Гурьянова».


Батюшка поддерживал связь с семьей Анны Федоровны Кашириной, которая была сослана в Сибирь 14 апреля 1949 года. Эта женщина пела в церковном хоре, старалась жить по Христову учению, внимательно относилась к каждому слову и усердной молитве отца Николая. Любовь и вера в Божию помощь и письма отца Николая поддерживали ее одинокую жизнь с двумя малолетними дочерьми, укрепляли и помогли преодолеть все трудности в сибирской ссылке. Батюшка не только писал письма, но и старался напомнить ей о родном уголке. Высылал фотографии. На одной — отец Николай Гурьянов в 1952 году, с подписью: «На память детства другу Анне Федоровне от священника Николая. Гегоброст, 19 октября 1952 г. Высылаю Вам». На второй — отец Николай на нашем кладбище около могилки родителей Анны Федоровны. Рядом с ним стоят Елена Васильевна Давыдова и Ксения Аркадьевна Ермошенко.


Приближался 1954 год — год неожиданной разлуки с нашим любимым отцом. Трудно мне сегодня выразить то людское горе. Все его любили, любили как своего сына, но всегда к нему обращались «отец». Жаль было оставлять свою паству и отцу Николаю. Особенно его волновала дальнейшая судьба церкви. В те дни он долго думал и решил попросить Зою Петровну Карпенко и Валентину Владимировну Ерошенко, чтобы они присматривали за храмом. Вот что рассказали они: «Позвал нас отец Николай в церковь, благословил, пал перед нами на колени и со слезами в глазах так грустно и сердечно просил: “Не оставьте сиротой святую церковь. Берегите ее до конца своей жизни, убирайте, заботьтесь о ее будущем”. Мы тогда плакали и обещали его просьбу выполнить». Валентина Владимировна до сих пор является старостой прихода и заботится о нашем храме.


Все новые и новые вопросы возникали у верующих. Особенно было тяжко молодым людям. Вот что заставило молодую девушку Екатерину Ефремовну Рогову обратиться за советом к отцу Николаю. Работала она в совхозе бухгалтером. Однажды ей сказали: «Вступай в комсомол». Девушка и ее мать ходили в церковь, молились и верили в силу и помощь Божию. Мать и дочь горько плакали и решились обратиться за помощью к отцу Николаю. Выслушав их беду, отец Николай задумался, не сразу дал ответ. Он знал: не послушаешь своего начальника — потеряешь работу. А как жить в чужой сторонке? Их родная деревня в России сгорела… И вот наконец­то батюшка сказал: «Вступай, моя дочь, но Бога не забывай». Вот что сказала мне Катя: «Вступила я тогда в эту организацию. На курсы меня в Псков послали, а я там в церковь ходила и до сих пор всем говорю: хотелось бы мне теперь в ней побывать и к отцу Николаю птицей полететь. Низко ему в ноги поклониться, обеими руками к сердцу прижать и дочернее спасибо за привитую любовь к Богу сказать».


Не только православные, но и католики (литовцы) отца Николая хвалят, добрых слов ему не жалеют. Однажды возле реки стоял незнакомый человек и любовался на плавающих, белых, как снег, лебедей. Увидел меня, подошел и начал рассказывать про свое детство. Оказалось, его родители жили в нашей деревне в то время, когда в церковном домике поселился отец Николай. Литовец дружил с русскими ребятами, и часто они бегали мимо церкви. Отец Николай любил бродить по лесу, слушать пение птиц, собирать осенью грибы. Один раз дети нашли немало подосиновиков и решили отдать их батюшке. С тех пор, как вспоминает теперь взрослый мужчина, они стали друзьями. Батюшка их к себе приглашал, вкусным березовым соком угощал…


Тяжелый путь прошел отец Николай, но он не растерялся, не роптал, а в эти трудные дни был сияющей звездочкой в темной ночи. Божиим словом указывал настоящую жизненную дорогу, учил любить Господа Бога и оставаться верными детьми Всевышнего.


Хочется вспомнить кем­то сказанные слова: «И когда сильная буря бушует, то пчелка на цветок не садится, но батюшкиным крыльям нельзя бояться бури, надо людей к Богу вести». Эти слова подтверждают наши старики: «В это трудное время он нам, оставшимся старикам, так много помог, он каждому дал новые силы и смелость умело преодолеть не только духовные, но и телесные трудности. Он навсегда останется в нашей памяти. Он вечно будет жить в наших сердцах».


Не забывал отец Николай наших верующих. Долгие годы переписывался с Ксенией Аркадьевной Ермошенко. Поддерживал связь с Еленой Васильевной Давыдовой. Не раз передавал привет с острова Залит своим бывшим чадам. Получили мы от отца Николая две книги: «Слово жизни» и «Напоминаю вам».


Церковь, в которой молился отец Николай, каждое лето теперь оживает. В нашу деревню приезжают ученики из Вильнюса на отдых. Утром и вечером звон колокола созывает ребят в церковь к общей молитве. Иногда совершается и Литургия. Под сводами старого храма звучат детские голоса и вместе со взрослыми славят Господа Бога.


Воспоминания о старце Николае Гурьянове


Анна Ивановна Трусова


В первые я попала к старцу на остров в начале 1970­х годов. О старце Николае я услышала в Вильнюсе от одной старой матушки, прислуживающей в покоях у архиепископа Германа, который приезжал к моему духовному отцу, многими почитаемому за старца, — отцу Владимиру Каменскому.


Она только упомянула о старце Николае, о его прозорливости, а как к нему попасть — не сказала, коротко только так обронила: «Добираться трудно. Это водой нужно плыть…»


Батюшку тогда тщательно скрывали, духовные чада старались, чтобы люди не особенно широко узнали о батюшке, не беспокоили его, потому что в то время на острове было на него гонение. Местные власти даже отдали распоряжение, чтобы язык у колокола привязать, батюшка даже на праздник не имел права звонить него. Тогдашний «начальник острова» очень атеистически был настроен, потому и к батюшке так относился.


А у нас в Духовной академии, где я тогда работала, был такой певчий, Коля, сейчас он регент в церкви «Кулич и Пасха», и он мне как­то сказал: «Я был у старца Николая». Я стала просить, чтобы он меня взял с собой в следующий раз.


И он согласился.


Батюшка меня в первый раз встретил очень сурово: «Ты зачем приехала? Вот тебе пароход, отправляйся обратно». Но потом стал со мной беседовать. Я приехала к старцу хлопотать за одну девушку. Нужно было узнать волю Божию о ней — идти ли ей в монастырь.


Сначала я пришла к матушке Анастасии, которая пекла просфоры для храма. И вот вошел батюшка, благословил меня и говорит: «Читай акафисты, читай акафисты». Я взяла книжечку, стала читать, и ничего не понимаю, что я читаю. А батюшка все тяжело вздыхает. А потом я говорю: «Батюшка, помолитесь, чтобы такая­то девушка в монастырь определилась» — «Какой ей монастырь!» Батюшка предвидел, что она скоро выйдет замуж. После этого батюшка меня строго спросил: «Исповедоваться будешь?» Я исповедовалась.


У него было очень легко исповедоваться, он молчал и все время молился, и я чувствовала, как он разрешает мои грехи. А в конце он сказал: «Больше не возвращайся к этим грехам». Вечером я должна была уезжать. Но батюшка благословил прийти к нему обедать. И он оставил меня еще на три дня при себе.


Я хочу сказать особо о матушке Анастасии, она была подвижница — весь день в трудах, а всю ночь на молитве. Она много лет была при батюшке. Она всех, кто приезжал к батюшке, у себя в домике при храме принимала, кормила, на ночлег оставляла. И такая была кроткая, смиренная, любвеобильная.


Тот обед у батюшки я запомнила на всю жизнь. Он сам его тогда готовил. Налил мне полную миску щей и говорит: «Ешь». А я смотрю на Анастасию: «Можно мне есть, очень много, да еще и с мясом?» А батюшка так строго: «Ешь, тебе говорю, все». Я, давясь, с трудом все доела.


А батюшка достает еще кринку молока, литр: «Пей молоко!» — «Батюшка я не могу больше». — «Ну хорошо, вечером придешь, будешь молоко пить».


Вечером, когда я пришла, батюшка играл на фисгармонии, пел духовные песнопения. Так и еще два дня пролетели. Это время на острове для меня запомнились, как одни из самых радостных в моей жизни. Паломников тогда никаких не было, тихо, спокойно было.


В тот приезд батюшка меня спросил: «Ты к отцу Петру Белавскому ездишь?» — «Езжу». — «Вот и езди, исповедуйся у него».


Еще батюшка меня спросил: «А работаешь­то ты на Льва Толстого?» Я действительно тогда еще подрабатывала в Первом Медицинском институте, который на улице Льва Толстого. Мне это необходимо было для стажа. У меня были только те годы, когда я до лагеря работала. А все лагерные годы пропали для стажа.


И так батюшке было все видно, он все знал до мельчайших подробностей — даже назвал ту улицу, на которой я работала.


В тот раз еще показал мне батюшка, как надо почитать родителей. Я ему сказала: «Вот мама мне деньги дала». А он даже возмутился: «Мама? Не сметь у мамы ничего брать! А стараться ей угождать. Вот я однажды поехал в Псков, мама меня просила яблок ей привезти. А приехал без яблок. Мама говорит: «Не привез мне яблочков­то? Вот умру я, так жалеть будешь, что яблочка мне не привез». Я тут же сел на пароход и поехал в Псков обратно. А когда привез, мамочка уже не могла их доесть».


Батюшка водил меня по кладбищу и показывал могилочку мамочки Екатерины и других праведных людей, останавливался рядом с могилочками и говорил: «Помолись за них».


Ему были открыты мысли человека. Когда я стояла в храме перед иконой Божией Матери с молитвой о том, что хотела бы остаться здесь, батюшка вдруг быстрыми шагами ко мне подошел и на ухо говорит: «Вот чего захотела!»


В 1970—1980­е годы к отцу Николаю в основном ездили монахини — пюхтицкие, вильнюсские монахини приезжали, он был их духовным отцом. А из мирян почти никто не ездил. Батюшка боялся, что его могут выгнать с острова, а он очень дорожил этим местом.


Из всех моих поездок я особо запомнила еще одну, потому что во время ее проявилась прозорливость батюшки. Я приехала на остров вместе с моим племянником. Он попал тогда в очень трудное положение. Он защищал одного человека, на которого напали хулиганы. В результате на него пало несправедливое обвинение. Следователь давал ему две статьи. Мы поехали к старцу Николаю просить его святых молитв.


Батюшка нас с первых же слов потряс своей прозорливостью. Мы ехали к старцу зимой.


И я нагрузила на санки всю нашу поклажу, а пока К. их вез, саночки все время переворачивались.


И вот батюшка встретил нас словами: «Ох уж эта тетушка, нагрузила саночки. А саночкито по дороге кувырк!» Так, наверное, он дал понять, что я приехала именно с племянником и его тайный ропот по дороге.


Потом батюшка спросил: «А что вы приехали?» Я только сказала, что предстоит суд и племяннику дают две статьи. Батюшка не стал спрашивать: за что, почему, только я вдруг увидела, как изменились его глаза — таких глаз я не видела ни у кого в жизни. Он ушел далеко, он не присутствовал здесь, среди нас. Я прямо­таки затрепетала от этого батюшкиного взгляда. Не знаю, сколько он так молился. Пять минут или больше, но только потом он глубоко вздохнул и сказал: «Не осудят. Оправдают». Так за какие­то несколько минут старец вымолил человека.


Потом батюшка обратился к племяннику и говорит: «А у тебя два мальчика?» — «Да». — «Младшему надо помогать учиться». И на самом деле, младшему мальчику было очень тяжело учиться. У старшего хорошая была память, а у младшего нет, и он из­за этого плохо учился.


Потом старец помолчал и вдруг взял К. за руку, показал ему на большую картину Страшного Суда и сказал: «Тебе нужно туда, туда — показывая на Небесные Обители. А туда — и он показал на ад — попадают блудники». А потом прижал его голову к своей груди и быстро­быстро три раза проговорил: «Терпи­терпи­терпи». Семейная жизнь племянника была крестоносная, его жена была очень строптивой, и он очень много терпел. И батюшка увидел это.


А потом отец Николай вдруг говорит: «В Польшу поедешь». — «Батюшка, да что вы…» — «Поедешь в Польшу. Слышишь, что говорит тебе православный священник? — В Варшаву поедешь». И действительно, скоро его оправдали, обвинения сняли и направили на службу в Польшу.


Потом батюшка вдруг заговорил о Духовной академии, где была моя основная работа (хотя я ему об этом не говорила). «А владыку Кирилла сняли?» — «Да, сняли». — «А кто же теперь будет?» Потом помолчал: «А там же брат его, Николай. Ты ведь его знаешь. Ты ведь в Преображенский собор ходишь?» Все батюшке было открыто: я действительно была прихожанкой Преображенского собора и действительно на место митрополита Кирилла (Гундяева) ректором в Академию назначили его старшего брата — Николая. На следующий день после приезда с острова я пошла в Преображенский собор и удивилась, что отец Николай не служит. А прихожане мне сказали, что сегодня он первый день служит в Академии — пришло назначение. Старец Николай все знал заранее на своем уединенном острове.


В конце той памятной встречи, во время поездки с племянником, батюшка встал на колени перед иконами и, обращаясь к К., сказал: «Я твой молитвенник!» Несколько раз повторил. Затем опять его голову прижал к своей груди.


А потом опять встал к иконам: «Господи, пошли им машинку, они так устали!» Тут мы поняли, что нам нужно уходить и стали брать благословение у старца на дорогу. Но он сказал: «Нет, нет, еще не время. Еще посидите». Мы сели, просидели несколько минут, и он говорит: «Вот теперь время. Идите». Из этого можно было понять, что весь остров у батюшки — как на ладони. Он видел, что где­то неподалеку человек собирается в путь на машине, и в тот момент, когда этот человек выехал, он нас благословил идти. Велел еще зайти на могилку к мамочке. Мы поклонились могилке, батюшка в окошечко на нас смотрел.


Потом мы отправились в путь по замерзшему озеру, прошли несколько сот метров, нас нагоняет машина, останавливается и водитель предлагает нам сесть. Я говорю: «А у меня саночки!» Водитель тогда велел другим пассажирам потесниться, и нас посадил. Потом спрашивает: «А вы к кому приезжали?» — «К батюшке». Он нас довез не только до берега, но и до самого Пскова. Оказалось, что это был председатель колхоза. Только по молитвам батюшки он остановил машину и нас посадил, потому что, когда мы шли к батюшке, ни одна машина не остановилась. Так долго, трудно мы шли по льду. А обратно как на крыльях долетели.


Не знаю, нужно ли об этом говорить, но, видно, это был урок не только для меня — урок нестяжательности, скромности. Господь однажды меня сподобил стирать белье отца Николая и я увидела, что оно все в заплатках — вот так: заплаточка, а поверх еще заплаточка. Да и подрясники у него все время были поношенные, старенькие. Если подарки старцу привозили, то он старался поделиться, раздать. Старался всегда угостить, никогда без чая или кофе от себя не отпускал.


Расскажу о случае прозорливости старца, который проявился по отношению к одной моей знакомой. Она решила поменять место жительства на Житомир, ухаживать за одним престарелым батюшкой из города Кирова. Когда она приехала к старцу и спросила его об этом, то он воскликнул: «Как в Житомир? Сегодня ты золотая, а завтра будешь серебряная, а послезавтра будешь медная». То есть предсказал ей, что ее ожидает в духовном плане в Житомире. А казалось, что была прямая дорога к обмену, — в том доме, где жила Марья Ивановна, жили дети той старушки, которая из Житомира хотела переехать к ним. Все уже было решено. Оставалось только какой­то один документ подписать. Но батюшка сказал: «Никакого Житомира. Твое место в том городе, где ты живешь». А она была подвижница, у нее на дому наш общий духовник — отец Владимир Каменский — крестил детей. Так под ее окнами иногда по 50 колясок стояло, и ей говорили: «Ты смотри, осторожнее». Эта Мария Ивановна и всех старушек опекала, готовила к причастию. То есть очень она была нужна людям. Думаю, что еще и поэтому старец не благословил ее уезжать. Еще он ее спросил: «В Лавре ты бываешь?» — «Бываю». — «От меня положи поклон Владыке Никодиму. Великий был человек, мудрый митрополит. Смотри, бывай на его могиле».


Однажды мне рассказали две островские жительницы еще об одном случае прозорливости. Они сидели у старца и вдруг он говорит: «Идите, сестру Анну встречайте. Она сумку тяжелую несет. Ей нелегко». Они вышли, издалека меня увидели и поразились (а они тогда не очень­то в прозорливость батюшки верили): «Как же он увидел, что она идет с тяжелой сумкой?»


Батюшка вообще островных жителей считал своими и жалел их. Однажды мы шли с батюшкой по острову от матушки Анастасии, и стоит мужчина пьяненький. Чувствуется, что он еле на ногах держится. Мы подошли, и батюшка говорит: «Иван Иванович. Вам мое почтение». — «Батюшка, батюшка, да как же вы так ко мне…» И я потом спросила: «А почему вы так сказали?» А он ответил: «Там, где просто, там ангелов со сто, а где мудрено — там ни одного». Островные жители простые были, потому батюшка их и любил.


Потом мы повстречали мальчика. Батюшка назвал его по имени (он, видимо, всех жителей острова по имени знал). Благословил его и спрашивает: «Как твои дела?» — «Хорошо, батюшка». — «Я вот и говорю — все у тебя хорошо. Бог тебя благословит». И опять для меня повторил: «Где просто, там ангелов со сто, где мудрено — ни одного».


Это, кстати, и потом проявилось, когда велись споры по поводу этих ИНН. Батюшка спросил священника, который к нему приехал от имени патриарха: «А от Христа отрекаться не требуют?» — «Нет». — «Значит, не требуют отрекаться». И все, больше ничего не сказал, — просто, без всяких призывов. Это было уже в 1990­е годы, батюшка уже стал знаменитым на всю Россию.


Случилось это после того, как в 1980 году сняли фильм «Храм», где впервые люди показывали батюшку на всю страну. Вроде ничего особенного не показали, батюшка на экране был минут пять. Он просто пригласил съемочную группу «попить чайку». Но по стране тогда пролетело: «На острове Залит на Псковском озере живет старец». И тогда люди отовсюду потянулись. И батюшка поначалу всех принимал.


Я уже в это время не ездила к батюшке, только передачки ему посылала. А он однажды с моей знакомой предал для меня деньги, сказал: «Отвези ей деньги. У нее нет денег». Я расстраивалась: «Зачем ты взяла?» А она: «Так как же я могла отказаться, если батюшка мне прямо в руку положил эти деньги».


Батюшка был очень любвеобильный. Это была сама любовь, само милосердие, как у отца Иоанна Кронштадтского.


Старец был прежде всего утешителем


Наталия Александровна Лукина


Впервые мы — тогдашние прихожане храма Иоанна Предтечи на Каменном острове — поехали к старцу в 1989 году, в то время о нем не так много людей знало. И он при первой же встрече поразил нас. Он вышел к нам со словами: «А, воры приехали…» И принял очень ласково, долго беседовал, говорил на разных языках, сам даже спрашивал каждого по отдельности: «Ну, что ты хочешь спросить?» Одному мужчине, который эпизодически помогал храму, а у старца решил спросить благословения на то, чтобы перейти на постоянную работу в храм, он неожиданно для всех нас сказал: «Хорошо. Только уж тогда не пей». Потом выяснилось, что у него есть такая слабость, о которой мы и не подозревали. Но больше всего нас озадачило — мы даже самого батюшку спросили, но он не ответил — почему он нас назвал «ворами». Позже, когда нас действительно обвинили в воровстве, стало понятно, что батюшка нас предостерегал.


Клевету эту мы пережили не случайно, а в наказание за нарушение архиерейского благословения. Дело в том, что мы очень хотели приобрести машину для храма. И спросили благословения у митрополита Иоанна. А он сказал: «Покупать машину не благословляю». Но вскоре появилась возможность получить машину в подарок. И мы решили: «Владыка не благословил покупать, а про подарок он ничего не сказал, значит, можно у него и не спрашивать». И на это лукавство наложилось еще одно лукавство — человек, который решил нам машину пожертвовать, сказал: «Вы напишите письмо на завод от имени церкви, попросите две машины по себестоимости. Тогда эти две машины будут стоить как одна, если ее покупать в магазине. Я дам денег, одна машина останется вам, другая — мне». И вот за этот лукавый подарок мы и получили — нас обвинили в том, что мы на церковные деньги купили автомобиль. Вскоре он, кстати, и разбился. А еще одно лукавство состояло в том, что на получение машины в подарок мы взяли благословение у старца Николая и еще у одного почитаемого батюшки. То есть таким образом захотели «обойти» архиерейское благословение. Духовная жизнь не терпит лукавства. И, кстати, даже если ты возьмешь благословение на благое дело, а потом внесешь в него свои коррективы, схитришь, то Господь потом все равно обличит и выведет на чистую воду.


В моем многолетнем общении со старцем я убедилась — он часто благословлял человека на заведомо «провальное дело», зная заранее, что у него ничего не получится. Он это делал для того, чтобы человек двигался, шел вперед. Батюшка любил людей деятельных, активных. Ведь к нему ехали в основном люди с великими скорбями, которым было не до «активничанья», а когда батюшка видел человека, который намеревался что­то делать, строить, созидать, то он очень радовался и благословлял на дело. Если это намерение не было связано с нарушением заповедей Божиих, он всегда благословлял. Потому что само стремление к какому­то свершению уже меняло человека, меняло его жизнь, приносило в нее откровения, которых он, если стоял на месте, не получил бы. Со мной было два таких случая.


Оба они связаны уже с периодом первых лет строительства храма святого праведного Иоанна Кронштадтского в Дачном. Батюшка благословил нас на это начинание. Всякий раз, когда я приезжала и жаловалась на то, что дело двигается трудно и медленно (семь лет только мы воевали за землеотвод), батюшка повторял: «Построишь, построишь…» И вот, когда уже появилась возможность приступить к конкретным работам, оказалось, что денег­то брать неоткуда. И тогда пришла в голову мысль: «Нужно выставить свою кандидатуру в депутаты. Если выберут, деньги появятся». И поехала я к батюшке за благословением. Он благословил. Мы развернули бурную деятельность. И, конечно же, ничем это не кончилось. Но опыт «участия в выборном процессе» за это время был приобретен немалый. А когда я приехала к батюшке и рассказала о своем «провале», он ответил: «Как я рад, что ты не стала депутатом!»


Второй случай тоже был связан с поисками денег на строительство. Опять нас посетила идея: «Надо ехать в Америку и просить там помощи. Там есть православные, они помогут». Опять поехали к батюшке за благословением. Он благословил. А я не исполнила его благословения в течение года (тогда были очень дешевые билеты, мне хватило бы моей зарплаты). Не сделала этого, потому что сама решила: «Ну вот, благословение теперь уже есть. Когда­нибудь можно и поехать, но не сейчас». А через год стоимость билетов выросла в 10 раз, и, конечно, уже не было возможности ехать. Правда, можно сказать, «рикошетом» благословение батюшки перешло на мою младшую сестру — она в 57 лет вышла в первый раз замуж за православного грека, живущего в Америке, и уехала с ним. И стала православной, а здесь ее было в храм не затащить. Так что Америка все равно вошла в мою жизнь вот таким неожиданным образом.


Не раз приходилось убеждаться в прозорливости старца. Можно сказать, что он читал мысли человека. Я, например, узнала от его врача, что у него очень больные ноги — в них плохо поступает кровь, и непонятно, как он еще может ходить. И вот как­то я приехала к старцу, а сама думала об этом, сокрушалась. А он вдруг говорит: «Побежали на выборы, побежали». И на самом деле побежал, и так быстро, что я едва за ним успевала. Тогда я поняла: нечего своим умом вмешиваться в жизнь святого человека. Прозорливый был батюшка, но не это главное было в его служении. Главное было то, что он всех утешал. Он ведь и сам так говорил, когда выходил из своего домика: «Надо вас утешить. Чем вас утешить?» Помазывал нас святым маслицем скрепочкой из пробирки, и такое утешение входило в душу.


А говорил он совсем немного и, казалось бы, одни и те же слова разным людям, а все получали утешение в самых различных обстоятельствах. Мне пришлось получить прямое свидетельство этого.


Несколько лет я ездила к батюшке с вопросами по поводу строительства храма, но при этом многие прихожане просили меня задать батюшке их личные вопросы. И я всегда брала с собой тетрадку, где были записаны эти вопросы, и напротив каждого имени записывала, что ответил батюшка: «Благословляю… Не надо… Пусть потерпит… Не скажу… Все будет хорошо…» Чаще всего он говорил: «Надо помолиться». И привозила я эти ответы, и видела, как такие простые, краткие слова доходят прямо до души человека, входят прямо в сердце. Все становится на свои места.


Слово старца, простое по форме, обладало духовной энергией. А потом, когда уже старец не принимал, я через одну местную жительницу, которая носила ему рыбу и молоко, пересылала свои вопросы, и опять старец отвечал кратко: «да», «нет», — но в душу приходил мир, и те обстоятельства, которые казались ужасными, переставали такими казаться. Да и теперь я делаю то же самое — посылаю свои вопросы на остров, та же женщина ходит теперь уже на могилку, постоит, почитает их, а мы тут все ощущаем, что старец за нас помолился — и все устроилось. Кстати, так было и тогда, когда старец болел — приезжали мы на остров, постоим у домика, прочитаем на кладбище акафист святителю Николаю, мысленно побеседуем со старцем — и такое было всегда чувство, что он нас услышал и утешил, успокоил.


Старец Николай был и есть — старец­утешитель.


Батюшка прежде всего учил молиться.
У меня было два таких случая. Умерла моя мама, она была неверующая, и я очень переживала. Молилась за нее напряженно, подавала сорокоусты, куда только можно. А потом я увидела утешительный сон — я видела маму красивой, счастливой, и успокоилась, и перестала напряженно за нее молиться. Как­то рассказала батюшке об этом сне, но он строго сказал мне: «Продолжай молиться до конца дней».


Было у меня недоумение по поводу молитвы об одной усопшей женщине­гинекологе, которая (в советское время, по неведению, и была она неверующая) сделала немало абортов. И я не знала, молиться ли за нее, и спросила батюшку. Он ответил: «Молись. Обязательно нужно за всех молиться».


Опекая молитвенно наше строительство храма святого праведного Иоанна Кронштадтского, батюшка и нам заповедал непрестанно молиться. И происходили чудеса. Бог постоянно посылал помощников. Они приходили прямо с улицы. Больше всего запомнилась первая из них. Она пришла и спросила: «Чем вам помочь? В чем у вас нужда?» Мы сказали, что нам нужны кирпичи. Кирпичи были очень дорогими. Нужна была огромная сумма. И она купила нам столько кирпичей, что нам хватило на все строительство храма.


Когда мы батюшку спрашивали о том, в честь кого освятить большой храм, который мы будем строить рядом с маленьким храмом святого праведного Иоанна, он на вопрос: «Можно ли его освятить в честь Царственных Мучеников?» — ответил: «Надо молиться».


С этим заветом старца мы и живем, мы постоянно читаем в нашем храме акафист святым Царственным Мученикам и надеемся, что Господь благословит наши намерения и совершит их молитвами старца Николая.


Старец Николай в моей жизни[7]


Владимир Алексеевич Непомнящих


В феврале 1989 года я впервые попал к старцу Николаю на остров Залита. Пока шел по льду, мысленно перебирал в памяти основные события жизни и думал о том, имел ли я право беспокоить старца своими проблемами. Как я подойду, что скажу?


Подошел к домику, постучал в дверь. Старец Николай вышел, внимательно посмотрел на меня и ласково приветствовал: «Ну вот, я сижу — врача дожидаюсь. А врач взял сам ко мне и пожаловал!» Нельзя передать ту радость, которую я испытал в ту минуту. Именно с этого мгновения я почувствовал себя истинным врачом, потому что до этого все сомневался, имел ли право лечить людей. Столько дипломов с отличием у меня было, а вот настоящий диплом врача получил в тот день!


С такими мыслями я зашел в келью батюшки. «Знаю, зачем пришел, — сказал он. — Проявил в поезде ротозейство, кольца­то и пропали. Не беспокойся, никаких неприятностей на службе по этому поводу не будет. Господь отвел беду». Пропажа золотых колец была источником моих переживаний. Отец Николай успокоил, что я буду часто встречаться с сыном. Тогда мне это казалось совершенно невероятным, поскольку я жил в Алма­Ате, а сын — в Баку. На прощанье батюшка утешил: «Все у тебя будет хорошо. Куда собирался поехать — езжай». Мне хотелось посетить Псково­Печерский монастырь, но я не успевал. «Тебя аэросани догонят. Быстро домчат. Еще пятнадцать минут автобуса будешь дожидаться». На прощанье старец благословил, помазал иерусалимским маслицем и пригласил приезжать еще. После беседы с ним я вышел из его дома совершенно другим человеком. Словно гора спала с плеч. Какая радость! Жизнь стала казаться совершенно иной, появилась твердая уверенность в будущем. Действительно, на аэросанях меня быстро доставили до остановки за пятнадцать минут до отправления автобуса. Так Господь подарил мне крепкого молитвенника о спасении души, подлинного духовного отца, оказавшего решающее влияние на всю мою жизнь. С того дня я стал приезжать на остров к старцу два­четыре раза в год.


Хочется рассказать о самых главных, жизненно необходимых проблемах и ответах отца Николая, которые касаются многих христиан. После распада СССР с большим трудом мне удалось переехать в Подмосковье. Несколько раз ездил за молитвенной поддержкой к батюшке. С 1993 года, наконец, я устроился в Подмосковье, где продолжил службу в военном госпитале. Трудно пришлось на новом месте. Было много искушений, клеветы на работе, особенно тяжелыми оказались столкновения с экстрасенсами. Дома одолевали скорби, досаждала бытовая неустроенность, отсутствие достаточных денежных средств. В это время я создавал новую семью, родился мальчик. Старший сын переехал в Москву, и наши взаимоотношения складывались непросто. В 1994 году я приобрел сборник духовных стихов, собранных старцем Николаем, «Слово жизни», с радостью поехал на остров и попросил батюшку подписать книгу на память. «А зачем? — удивился батюшка. — Ведь я ее уже подписал!» Когда открыл титульный лист, увидел под фотографией отца Николая строки:


А я? Лишь утро наступает,
Стою пред образами,
Вам в помощь Бога призываю,
С надеждой, верой, со слезами.


Когда в храме после беседы со старцем просматривал книгу, внимание сконцентрировалось на трех стихотворениях, которые особенно утешительно действуют на сердце: проходит уныние, на душе становится легче, словно рассеиваются невидимые тучи.


Господи, помилуй,
Господи, прости.
Помоги мне, Боже,
Крест свой донести.


Меня смущали помыслы подозрения некоторых знакомых и даже родственников в том, что они могли оказывать темное магическое воздействие на моих близких. Батюшка меня спросил, венчались ли мы с супругой, и успокоил, что меня беспокоили вражеские наваждения. Когда у нас пропали деньги в одном из коммерческих банков, он обещал, что «Господь все управит». «Православному человеку нужно — искать защиту у Господа, у Господа. Где просто, там ангелов со сто. Где простота. А где мудрено, там — ни одного. Вот». Дома я переживал из­за трудных семейных отношений, поделился с батюшкой, а он попросил передать жене от него поклон и сказать, чтобы она слушалась мужа. Я спрашивал, возможно ли, чтобы старший сын когда­либо стал жить вместе со мной, старец утешил, что у Господа все возможно. По молитвам батюшки я стал часто видеться с сыном. Когда я было задумал купить машину, отец Николай не разрешил: «Не надо, ты еще не старый. На бензин много денег надо. На одиннадцатом номере надо ездить. — Пешком». Мне хотелось стать начальником глазного отделения, но старец не одобрил этого и благословил «евангельское служение людям в качестве врача». Я пожаловался на то, что трудно теперь жить и служить. — «Будет легко лечить», — ответил он твердо. Меня волновало, благословит ли старец писать диссертацию, и он ответил: «Отчего же не писать? У тебя есть знания». Перед началом работы отец Николай учил кратко помолиться: «Господи, благослови!», — в процессе работы: «Господи, помоги!», — и после работы: «Слава Тебе, Господи!» На вопрос о духовном руководстве кратко сказал, что его «Бог определит». Меня интересовало, можно ли посещать службы в зарубежной Православной Церкви. Батюшка строго отнесся к этому: «Есть наша Церковь». В тот день батюшка дважды повторил: «Не надо крест снимать в бане», — и я вспомнил, что перед этим несколько раз ходил в баню и, действительно, снимал серебряный крестик и цепочку.


В 1995 году во время вечерней службы я исповедовался у отца Николая и пожаловался, как трудно жить: прихожу с работы и падаю как подкошенный. «Станет полегче», — успокоил старец. По его молитвам вскоре стало легче, не чувствовалось такого смертельного опустошения и бессилия. После исповеди батюшка тихо подошел ко мне и впервые сказал: «Какой ты счастливец, ты — евангельский врач!» Решив продолжить военную службу, я сказал об этом батюшке, и он одобрил: «Хорошо». Батюшка не одобрял смены жизненных обстоятельств без особой необходимости. Через полгода после опубликования в журнале «Москва» моих первых рассказов при встрече я попросил у старца благословение на занятие писательской деятельностью. «Владыка благословит», — ответил отец Николай. Хоть и удивился, но не посмел его расспрашивать. На следующий день я был в Петербурге, посетил часовню блаженной Ксении. В храме во имя Смоленской иконы Богородицы вечером служил митрополит Санкт­Петербургский и Ладожский Иоанн. После богослужения прихожане подходили под благословение к владыке. Когда подошла моя очередь, я, нервничая, скороговоркой попросил благословение на написание православных рассказов и успешное лечение больных. Старец­митрополит остановил меня, заставил спокойно все повторить и затем только благословил. Мне казалось, что после благословения владыки я стану писать, как по нотам, на деле же в течение пяти лет я не написал ни одной строчки.


Как врачу, всегда хочется предъявлять к себе особо высокие требования, поэтому часто меня тревожило, что я, на мой взгляд, недостаточно хорошо оперировал, но отец Николай спокойно заметил: «Операции на глазах — дело тонкое». Батюшка всегда обращал человека к его совести, понуждал к личному покаянию. Услышав о смущении блудными помыслами, напоминал об обете супружеской верности, при тяге к винопитию указывал на помощь всесильного Креста Господня. Во всем учил полагаться на волю Божию: «Будет, как должно быть». Старец был противником того, чтобы христиане пили водку. Что греха таить, на службе у нас застолья были частым явлением. После банкетов с вином и водкой стыдно бывало показываться ему на глаза. Отец Николай встречал тогда сухо и приезжать не разрешал. «Вино сокращает жизнь». Однажды посетила мысль о том, как дорого обходится дорога к нему. Прощаясь, батюшка заметил: «Зачем на дорогу тратиться».


При врачевании отец Николай благословил читать «Отче наш», «Богородице, Дево, радуйся» и «Царю Небесный», позволил смазывать освященным елеем лоб и глаза у больных, причем не только у православных, но у всех страждущих.


Временами хочется чередовать чтение Иисусовой молитвы с чтением «Богородице, Дево, радуйся», но меня смущало, можно ли оставлять то одну, то другую, — батюшка рассеял мои сомнения и сказал, что можно читать молитвы попеременно, лишь бы сохранить молитвенное устроение. На прощание старец Николай просил молиться за него и добавил: «Я еще не отхожу в вечность».


23 февраля 1996 года я вновь был на острове с пациентом Игорем, отца Николая застал рано утром в храме. Увидев нас, старец обрадовался и по смирению хотел поклониться в ноги, но мы его удержали: «Какой вы счастливец! Евангельское лечение будете проводить!» — говорил мне батюшка, благословляя. Игорю сказал: «Врач знает, как лечить». Мой пациент некоторое время был связан с криминальной средой, но постепенно отошел от нее и стал на путь истинный. Когда он жаловался на своих бывших приятелей, старец его решительно перебил: «Они много лучше нас». На этот раз отец Николай благословил приобрести машину и продолжать службу в госпитале. Деньги он не взял со словами: «Тебе самому нужны».


Каждый раз, когда я ехал на остров, волновался о том, как меня встретит батюшка. Иной раз был теплый прием и живое участие в разрешении моих проблем, получал приглашение приехать. Часто бывало, что старец смирял меня тем, что смотрел на меня, словно видел впервые. Во многом встреча зависела от моего духовного состояния и образа жизни. Батюшка искоренял у меня особенную гордость, которая поражает многих христиан от частого общения с духовными лицами. Начинает казаться, что ты выше и лучше других. Когда я уклонялся от истинного христианского пути, то хорошего приема не ожидал. Всегда после встречи со старцем Николаем мысли и чувства упорядочивались, печали растворялись, становилась понятной и ясной цель жизни на ближайшее время.


Летом 1996 года я приехал на остров вместе со старшим сыном Евгением. Вечером мне батюшка посоветовал не оставлять службу добровольно, но и не сопротивляться, если будут вынуждать уйти: «Ты — молодой, послужи. А если выгонять будут, тогда не надо». На следующее утро старец служил Божественную литургию. Необыкновенная тишина и благоговение были в храме. Никто из прихожан не проронил ни одного слова. Все, как один человек, в положенные моменты опускались на колени, были предельно сосредоточенны: поистине тогда у всех было «единое сердце и одна душа». По окончании Литургии отец Николай кротко и очень тихо сказал: «Какие вы счастливые, мои дорогие, сегодня Сама Матерь Божия незримо посещала нас и всех благословила, бывших на службе». На прощание батюшка утешил: «Все будет хорошо!», — а сыну посоветовал стать врачом. Евгению же хотелось стать юристом, и я рассказал об этом старцу. «А болтать умеет?» — «Да, как папа». — «Тогда можно быть юристом, но лучше бы было идти в медицинский». Впоследствии мне пришлось уволиться с военной службы.


Я устроился на работу в Институт глазных болезней и одновременно подрабатывал в различных лечебных учреждениях, что не всегда бывало легко. Не раз приходила мысль уволиться из Института, но отец Николай не давал на это благословения. На все новые осваиваемые методы и способы лечения, в том числе и гомеопатию, я получал благословение батюшки. Вначале он помазывал лоб маслицем, а затем отвечал на мои вопросы. Весной 1997­го я приехал на остров и радостно заявил, что получил заграничный паспорт, чтобы ехать на Афон и в Иерусалим, «Да, да, на Валаам­то поезжай», — услышал в ответ. «Да я там был в прошлом году!» Батюшка еще раз твердо повторил: «На Валаам поезжай». Что делать? По благословению старца провел целый месяц летом на Валааме, причем три недели жил в уединенном Иоанно­Предтеченском скиту. Не передать словами, какую духовную радость и пользу я там получил! Позже батюшка позволил посетить и Святую гору, и Святой Иерусалим.


В декабре 1997 года его глазки стали еще голубее и прозрачнее. Спросил меня: «Не пьешь водку? Не куришь?» — «Нет, батюшка». — «Вижу, что не пьешь и не куришь». Многократно в этот раз я подходил к старцу и никак не мог с ним расстаться. Впервые услышал, как старец пел:


Прошел мой век, как день вчерашний,
Как дым промчалась жизнь моя,
И двери смерти страшно тяжки
Уж недалеки от меня.


Душу охватила грусть, казалось, что больше не придется свидеться. Но батюшка ответил: «Скоро». Через два дня приехал вновь после посещения Псково­Печерского Успенского монастыря с иеромонахом Антонием. Удивительно было слышать, как два старца, архимандрит Иоанн (Крестьянкин) и протоиерей Николай, одинаково открыли ему Божию волю. Позволю себе рассказать только об одном вопросе отца Антония: «Батюшка! Недавно блаженная Любушка, которая была духовной дочерью Серафима Вырицкого, преставилась. А ведь она предсказывала, что после ее смерти будет немало потрясений в стране». Долго размышлял отец Николай, а потом спросил: «А Вы молитесь за нее?» — «Да, ежедневно», — ответил Антоний. «Так и она каждодневно молится перед Престолом Всевышнего! Умолила, чтобы не было бедствий!» Батюшка обратился ко мне: «Передай своей родственнице: “Поп Николай сказал: „Не будешь ходить в церковь — ослепнешь”». Не послушала она, к сожалению, предостережения и через полгода ослепла внезапно на один глаз, а вскоре резко ухудшилось зрение другого глаза из­за глаукомы.


Старец разговаривал с нами, находясь за запертой дверью. Меня беспокоило, что я не знал, был ли крещен мой отец, который умер, когда мне было всего три месяца. Батюшка ответил утвердительно и разрешил поминать папу. Интересно, что он спросил меня: «Ты причащаешься?» Отец Николай благословлял подходить ко Святому Причастию «по состоянию и готовности».


Я ответил, что часто причащался. — «Четыре раза в год». Мне стало не по себе: значит, Господь только четыре раза принял меня как причастника! Я жаловался на непонимание коллег, на непочтительное отношение больных. — «Ничего. Твой труд евангельский». «Подойдите к окошечку, мои дорогие, я вас благословлю». Мы смотрели через окно, как старец долго молился, многократно благословлял и крестил нас. Несколько раз я привозил и подавал ему для благословения фотографии близких мне людей. Батюшка внимательно смотрел и крестил фотографию. Однажды заметил, что рядом с одним из моих родственников стоит бутылка. Действительно, тот часто выпивал.


Раба Божия Тамара приезжала к старцу Николаю за благословением на сложную операцию в брюшной полости. Женщина очень боялась предстоящей операции, поскольку у нее было наследственное тяжелое заболевание почек. Отец Николай благословил на предстоящую операцию, но после операции начались осложнения, и больная впала в уныние, боялась, что старец Николай ошибся в своем решении. Однако постепенно, в ходе дополнительного лечения, у Тамары наступило улучшение самочувствия. Особенно разительная перемена произошла с больной после посещения монастыря святителя Тихона Задонского, где она пробыла неделю и ежедневно купалась в целебном источнике. Женщина перестала сомневаться в благословении батюшки.


На третьем десятке лет раб Божий Сергий неожиданно заболел: развилась сильнейшая дистрофия внутренних органов. Парень буквально таял на глазах, резко убавил в весе, его беспокоила страшная слабость, постоянная тошнота и частая рвота. Усилия медиков были напрасны, родители безрезультатно потратили огромные деньги на обследования и лечение. Сергей продолжал таять, как свеча, и его близкие готовились к худшему. Знакомая монахиня предложила отвезти больного на остров к старцу Николаю. Добирались с большим трудом из­за плохого самочувствия молодого человека и различных поломок автомобиля. Когда дошли до домика, оказалось, что батюшка не принимал, все упали духом. Однако вскоре на пороге дома показался отец Николай. Услышав от больного, что никто не мог его вылечить, батюшка участливо посмотрел на Сергея, затем легонько стукнул его по щеке и сказал: «Все пройдет». Через некоторое время еще раз стукнул больного по щеке, подергал за ухо и добавил: «Будешь здоров». Здоровье Сергея после поездки пошло на поправку.


1 мая 1998 года я спросил благословения на поездку летом на Валаам и услышал в ответ, как батюшка запел: «О, Иерусалим, Иерусалим!» (Господи! Какой Иерусалим с моей зарплатой!) Спустя две недели пришла пациентка, лечение которой я начинал еще в бытность военным врачом в госпитале. Женщина рассказала, что молилась на могиле блаженной Матроны о возвращении здоровья и услышала ответ в душе: «Ищи военного врача». Другого военного врача она не знала и разыскала меня. Лечение оказалось долгим и трудным. Ни о каком материальном вознаграждении не было речи. Выздоровев, пациентка вернулась, чтобы поблагодарить за помощь. Она оказалась главным бухгалтером коммерческого банка. Пориветствовав меня, женщина передала небольшой сувенир и конверт с оплаченной квитанцией на паломническую поездку в Иерусалим. Мне осталось только оформить документы, и через две недели, в начале июня, я оказался на Святой земле и на Синае. В Горненском монастыре довелось встретиться с игуменией Георгией, которой старец за много лет до этого предсказал, что она будет на Святой земле возглавлять женскую обитель. Матушка передала подарки отцу Николаю. Когда я отдавал их батюшке, он пошутил: «А она на меня не обижается? Ведь это я ее из Пюхтиц на Святую землю отправил».


Летом 1999 года отец Николай принял меня очень сурово. Отношения в семье были тяжелые, я думал о разводе. Один из известных духовников поддержал меня, сказав, что для моего спасения лучше развестись и жить раздельно.


В смятенном состоянии шел я к старцу, который встретил меня у калитки. Не дожидаясь вопроса, батюшка сказал: «А ты сам виноват в отношении жены. Пожалей ее, ведь она тебя жалеет!» Вмиг наступило прозрение, вспомнились все мои прегрешения по отношению к жене, семье, сделалось нестерпимо стыдно. После этого я два дня не находил себе места на острове, не смея показываться на глаза отцу Николаю. С тех пор я стал осторожно относиться к советам младостарцев.


По слову батюшки: «Езжай, всюду побываешь и все увидишь!», — я побывал на Святом Афоне и посетил все двадцать монастырей, множество скитов и келий. Особо хочу подчеркнуть, что с этого момента вход во дворик старца был закрыт, но он еще имел возможность выходить к людям. Выходя из домика, батюшка полушутя, бегом бежал к нам, стоявшим за калиткой. Внешне он казался отрешенным от всего земного. Чувствовалось, что между нами, грешными, и старцем было громадное расстояние. Многим, подходившим под благословение, батюшка уже не отвечал на вопросы, а только молча крестообразно елеем помазывал лоб. При этом люди чувствовали, как необходимость в расспросах исчезала. Однако с теми, у кого действительно была нужда, отец Николай беседовал, отвечал им на вопросы и даже приглашал людей к себе в домик. Иногда батюшка выходил на улицу, низко кланялся паломникам и просил их еще раз приехать: «Милости просим, мои дорогие, прошу вас к нам пожаловать». Неоднократно старец по болезни никого не мог принимать, тогда приходилось писать записки. Келейницы относили их батюшке, затем передавали ответ. Он отвечал не на все вопросы, а выборочно. Несомненно, старец Николай знал волю Божию и открывал ее в той мере, в какой считал необходимой. На мое смущение по поводу еврейского вопроса отец Николай просто ответил: «Есть евреи, и — евреи». После этого душа примирилась: есть хорошие и есть плохие люди. Я — врач и, по молитвам батюшки, — остаюсь со всеми ровен.


Осталось трогательное воспоминание о том, как любимый белоснежный голубок батюшки, вспорхнув, сел мне на голову. Последний раз при жизни старца я посетил остров в декабре 2001 года, но уже увидеть его не довелось... На похоронах отца Николая многие отмечали удивительное душевное спокойствие, мир. Когда прикладывались, ручка у старца была теплая, как у живого.


Всякий раз после встречи с отцом Николаем разрешались сами собой десятки вопросов и проблем. По молитвам батюшки очищались ум и сердце. Когда я заходил в Никольский храм и прикладывался к чудотворному образу Богородицы «Благодатное Небо», душа успокаивалась, настраивалась на покаяние, забывались обиды. Это внутреннее очищение происходит при посещении и других праведников, святых мест. Надо только иметь веру и надежду на милость Божию.


В самые сложные периоды жизни батюшка мне всегда говорил: «Что тебе волноваться, у тебя есть вера». Господь в лице старца Николая явил мне образец истинного служения ближнему, указал духовный ориентир смирения и самопожертвования. Я несколько раз спрашивал батюшку, можно ли мне считать его своим духовным отцом, но он ничего не отвечал. Внутренне все­таки обращался к нему за молитвенной помощью именно как к духовному отцу. Ни на минуту не сомневаюсь, что старец имеет дерзновение молиться за Россию и за весь наш народ. Господь да сохранит всех нас молитвами старца Николая и дарует наследовать Царствие Небесное!


Образ святости


Людмила Иванова
церковный фотограф


Досих пор с трепетом вспоминаю тот момент, когда родился кадр — старец Николай благословляет мальчика… Батюшка стоял у забора и… будто Ангел пролетел: я оказалась в нужной точке, и в тот самый момент к старцу направился мальчик. Затаив дыхание, выждала решающее мгновение, важно было не сорваться и не нажать на спуск раньше.


Первый раз я поехала к нему в девяносто четвертом году. Пока добиралась на остров, душа ныла и ждала чего­то судьбоносного. Я не стремилась задать какие­то житейские вопросы, а жаждала узнать нечто, чего на словах­то и не сформулировать даже. Надеялась, что Господь откроет мне некую тайну.


Батюшка пригласил в дом, но за беседой я все же не смогла ничего спросить, лишь благословилась на съемку. Старец предложил покушать — я отказалась, не знала, что во всем нужно его слушать. Он мне: «Поешь, поешь», — а я: «Спасибо, батюшка, мы только что позавтракали». — «А молитву перед едой читаешь?» — спрашивает отец Николай. «Не всегда, батюшка». — «Надо читать, а то хлеб не хлеб — комом в горле встанет».


Сижу, как под рентгеном. Стала объяснять, что приехала с такой­то целью, а он: «Сфотографировать меня хочешь? А как хочешь сфотографировать?» — «На улице, батюшка». — «Во что ж мне нарядиться?» — «Можно прямо так, батюшка».


Он отправился в другую комнату и вскоре появился с черным подрясником в руках. «Может, в этом?»


«Хорошо», — кивнула я, но глаза старца стали вдруг веселыми. Он хитренько спросил: «А может, в розовом?»


Я растерялась и говорю: «А фотография будет не цветная». Озорная улыбка озарила лицо, и отец Николай опять исчез в комнате. Вскоре вышел в черном подряснике.


Помню, как на улице я забежала вперед, чтобы запечатлеть на пленку, как люди устремились за старцем. Все так быстро происходило, что не успевала навести на резкость, и как только об этом подумала, старец остановился и пошел медленней. Удалось сделать его портрет у озера и поленницы с дровами, эти кадры были опубликованы в газете «Православный Санкт­Петербург».


Когда вслед за отцом Николаем люди вошли в храм, он нас оставил на какое­то время и долго находился в алтаре. Все напряженно и молча ждали. Вновь возникло прежнее чувство, с которым я ехала к старцу, душа опять стала ныть… Старец вышел на амвон, окинул всех глубоким взором, затем подошел и каждому что­то свое сказал… Неожиданно на вопрос, который мне не удалось сформулировать, я получила емкий ответ.


К рассказу о фотопортрете старца хочу добавить потрясшее меня повествование.


«Надежда в девичестве носила фамилию Иванова, а когда встретила будущего мужа — он тоже оказался Ивановым. Так что она Иванова дважды.


Жили счастливо, но недолго: трагическая смерть мужа вдруг обнажила другую реальность — рядом существовало зло. Бороться с ним не было сил. Одних людей скорби ведут к отчаянию, для других являются толчком к обретению веры. Так случилось и с Надеждой: обращение к Богу не только утешило, но и наполнило земную жизнь новым смыслом. Читая духовную литературу и посещая святые места, Надежда укреплялась в вере.


Ей посчастливилось не раз бывать у батюшки Николая и стать его духовным чадом. Однажды она стояла в его дворике и глядела, как батюшка мажет людей освященным маслицем. Непроизвольно ушла в свои мысли... “Хорошо, когда есть Господь. А если б Его не было, то даже не знаешь, зачем жить”, — думала Надежда. Вдруг заметила на себе проницательный взгляд старца. “Хорошо, когда есть Господь, — подтвердил вслух ее мысли батюшка Николай и тут же добавил: — А если б Его не было — то незачем жить!”».


Слухи о прозорливости отца Николая Гурьянова с острова Залита давно ходили по России. Вот и ехал, тянулся к старцу народ разный. Кто с горем ехал, кто за духовным наставлением, а кто про свою душу понять что­нибудь. Батюшка утешал, наставлял, подсказывал — все во спасение.


…Собрался однажды отец Николай поздним зимним вечером в сильную пургу куда­то идти.


— Батюшка, в такую стужу?.. Зачем? — испугались матушки.


— Зовут, — тихо сказал старец. И, несмотря на уговоры женщин, ушел в ночную тьму.


Ветер выл лютым зверем, метель не стихала. Батюшка долго не возвращался. Бежать, искать — куда?.. Оставалось молиться, уповая на волю Божию.


Вернулся батюшка не один. Мужика замерзшего привел. Тот заблудился в пургу, стал силы терять и даже о смерти думать. Вспомнил он вдруг, как бабы в беде Николая Чудотворца призывают. От страха взмолился угоднику Божию, хотя и считал себя неверующим.


Отец Николай услышал…


Зри мое смирение[8]
Молитвенник за весь мир


Елизавета


Очень часто, когда у батюшки во дворике собиралось много людей, он радовался их приезду и обращался ко всем со словами: «Ведь какое счастье, мои драгоценные, что вы сохранили Истинную Веру! Ведь Бог вот так чувствуется (крепко сжимает одной рукой другую). И если вам кто будет обратное говорить, не верьте. Ведь это мы сейчас в гостях, а потом все пойдем домой. Но только, мои драгоценные, горе будет нам дома, если мы в гостях были, да что­то нехорошее делали».


«Мы сейчас в гостях, а потом все пойдем домой. В гостях хорошо, а дома лучше. Но там, дома, двоякое направление жизни — там вечная радость для праведников и страшный, геенский огонь для грешников. И это не какие­нибудь выдумки, нет, это — Истина».


«Я только хочу Вам сказать, мои драгоценные, берегите растительный и животный мир. Кошку, собаку, вот именно, надо пожалеть. Ведь это, посмотрите, вот как делают (идет по тропинке и, сделав ожесточенное лицо, дергает за ветку). Это же Бог создал, украсил, а ты такую красоту разорил! Это же страшный грех! Ведь посмотрите, как все Бог устроил. Вот кладбище, под покровом лесато как хорошо!»


Весь батюшкин облик, все его слова и дела дышали такой любовью ко Господу и ко всему его творению, что людям думалось: если такая любовь у батюшки, то какая же она у Господа!


Как­то батюшка шел с людьми по узенькой тропинке, вокруг — трава, и он говорит: «Видите, я палочку несу, мне травку­то жалко», — хотя ноги у батюшки сильно болели.


В другой раз, вспоминая о лагерной жизни (с большим содроганием), говорил: «Бывало, весь день работаешь, работаешь на холоде, а хлеба дают (и показывает: делит одной ладонью другую пополам) за весь день. И все, знаете, хочется с птичками поделиться. Я ведь с шести лет голубей кормлю. Мне мамушка говорила, что они Бога благодарят».


Батюшка никогда не разрешал убивать домашних пауков, даже трогать их паутинку. С детства у меня было страшное отвращение к паукам, но когда я увидела, с какой любовью относится к ним батюшка, как тонко знает их повадки и законы, то поняла, что я их тоже жалею.


Про своих необыкновенных котиков — Таляпку и Липушку, батюшка, ставя их в пример людям, говорил, что они его слушаются, даже и чужих людей любят, как батюшка любил даже чужих по духу людей и врагов.


Батюшка всех любил и жалел. Бывало, идет из храма и благословляет с любовью все вокруг: не только людей, но и травку, и дома. Навстречу грязный, пьяный рыбак — и к батюшке обниматься. А батюшка палочку бросил и искренно, крепко его обнял и наставлял.


Батюшка плакал и молился за весь мир и говорил: «Надо жалеть неверующих людей и всегда молиться: “Господи, избави их от этого вражеского помрачения”».


Как и все великие святые, батюшка все время думал о цели земной жизни — соединении с Господом. Говорил: «Человек рожден для того, чтобы беседовать с Богом».


А когда батюшка произносил слова: «Он раб Божий», — подчеркивая «Божий», его лицо светилось такой теплой радостью! И все понимали сердцем, что это самая великая похвала для человека — служить Богу. О суетности всего остального часто читал стихи:


Все исчезнет в этом мире,
Как трава и цвет в полях,
Нищий в робе, царь в порфире,
Обратятся оба в прах.


«Вы простите, вы простите,
Род и ближний человек,
Меня, грешнаго, помяните.


Отхожу от вас навек».
(или часто: «пока не навек, еще увидимся»)
«Время мчится вперед,
Год за годом идет,
Торопить ничего невозможно.


Время мало у нас,
Береги каждый час
Для молитвы…»


А уклонившимся от пути спасения, читал:
«Душа моя грустью убита,
Я воли Твоей не творю,
И дверь ко спасенью закрыта,
Закрыта дорога к Царю».


Батюшка всегда повторял, что для духовного спасения необходимо несение Креста: «Враг­то, ведь, он Креста боится, как самого страшного огня. Вот почему и против Креста вооружает. Крест надо носить».


Как и все великие подвижники, батюшка имел непрестанную Иисусову молитву и советовал творить ее другим. Многие люди спрашивали, как справиться с одолевающими бесовскими нападениями (уныние, хульные мысли, блуд и т. д.). На это батюшка обычно отвечал, осеняя себя крестом: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго». И советовал не обращать внимания на вражеские мысли: «Это бесу тошно, что вы молитесь, вот он вас и смущает».


Выше поста и молитвы — послушание, и батюшка часто проверял его. Если выполнишь, батюшка, назвав по имени, скажет: «Я вас давно знаю». И очень гневался и огорчался за непослушание, даже прогонял.


Учил батюшка и необходимой для спасения духовной внимательности и трезвению. Однажды повел нас на бережок возле храма. Погода чудесная, солнышко, на озере тишина, лодочки плывут. Батюшка говорит: «Вот и кораблик поплыл, и чайки летают. А все, знаете, с такой мыслью: душу погубить — какую­нибудь рыбку поймать».


Так, наверное, и в духовной жизни — в самое безмятежное время нельзя забывать, что враг ищет погубить душу.


Но батюшка говорил и то, что остров — надежное пристанище для всех, кто искренне хочет спастись; часто повторял: «Посмотрите: и там — вода, и там — вода, и там тоже — вода, а здесь — сухо!» И, любуясь на летний пейзаж, читал детскую загадку:


«Солнце печет,
Речка течет,
День прибывает.
Когда это бывает?»


Ответ: весной, т. е., если человек приезжает к старцу для покаяния и очищения души, то для души наступает весна — время обновления.


Еще батюшка говорил о том, что Господь любит людей, «любящих правду и труд», и что для спасения необходимо много трудиться, работать над собой, часто напоминал:


«Работай руками,
Работай умом,
Работай без устали
Ночью и днем.


Не думай, что даром
Твой труд пропадет.
Не думай, что дум твоих
Мир не поймет».


Ленивых учил и обличал своим примером. Однажды батюшка показал свои стихи и ноты и вспоминал: «Ах, как я трудился! Как же я трудился!»


Он говорил, что после ареста в лагере его сперва все звали Коля­молоденький.


Батюшка, как и многие другие старцы, говорил о скором повторении гонений на Православие. При этом, он, зная каждый шаг ездящего к нему человека, часто предостерегал неосторожных. Одно время я в институте много говорила одногрупникам про Бога. Летом приехала на остров, прихожу к батюшке, а у него в руках фотография (сорок мучеников, монахи и священники, замученные большевиками), и он говорит: «Большевики­то и сейчас остались, так нужно осторожно».


Много раз батюшка читал свое стихотворение «В тридцатых годах 20 века». И подчеркивал: «Это моя автобиография».


А однажды мы ехали к нему с рабой Божией N. Батюшка прочитал это стихотворение. Она спрашивает: «Что, батюшка, на север погонят?» — Батюшка ответил: «Так и здесь не юг». — Эта р. Б. N. очень хотела иметь духовное рассуждение, и батюшка ей много открывал.


В другой раз говорил про Серафима Саровского, которого очень любил (и многим благословлял молиться именно ему, говоря, что он всегда все исполняет).


Про последнее время людям отвечал, что «нужно готовиться. Молитвы утренние, вечерние читать и другое что, но по силам». Говорил, что «денег будет много, деньги будем есть. Да умрем, и некому будет похоронить, — но при этом с большим спокойствием и покорностью воле Божьей, — так надо молиться, и Господь помилует».


Один раз батюшка долго не выходил к людям, разговаривая с кем­то в домике. Потом вышел с таким до боли скорбным лицом, какого я никогда еще у него не видела. Наверное, лицо его было похоже на лик Господа во время молитвы в Гефсиманском саду. Видно было, что на душе у батюшки великая тяжесть и, может быть, даже борьба. Обычно батюшка, какой бы ни был больной или уставший, выйдет к людям, и по молитве Господь дает ему силу — он сразу преображается, становится веселым и бодрым, а тут уже не мог скрыть своего огорчения. Но потом, принимая людей, вскоре стал таким, как обычно. Я спросила у одной из бывших там келейниц, о чем же говорили в домике, что батюшка такой убитый? Та нехотя ответила, что разговор шел о его смерти.


И еще один раз батюшка, выходя к людям, не мог сдержать слез и даже таких страшных слов: «Мои драгоценные, какие вы счастливые, что вы не священники!» Видно, ему, как и Серафиму Саровскому, было открыто, как строго спросит Господь со священства последнего времени за тот пример, который они подают людям.


Иногда батюшке жаловались, что очень тяжело стало жить, что скоро, как говорят, будет голод. Батюшка отвечал: «Так и слава Богу. Может, хоть немножко к Богу пойдем. А то сытые не очень­то…»


Людям из Прибалтики и других мест, где унижают русских, говорил, что это попускается Господом для смирения нашей гордости и благословлял учить язык народа, среди которого живут. Сам он долго жил в Прибалтике и хорошо знал эстонский и латышский.


Однажды батюшке пожелали прожить, как и Феодосию Кавказскому, до 148 лет. Батюшка шуткой, юродствуя, отвечал: «Так мне 148 лет мало, я собирался аж 150, на целых два года больше».


В другой раз говорил: «Мне хочется еще с вами пожить, чтобы была у вас вера чистая, правая и славная. Мне хочется прожить лет до ста сорока, а потом еще сорок — сто восемьдесят, чтобы и дети, и внуки ваши ко мне приехали».


Батюшка, несмотря на большую образованность, всегда учил простоте, повторяя: «Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного. Не мудруй». И смирение у него было необыкновенное.


Еще в 60­е годы однажды ночью батюшке было видение: хор ангелов пел небесную Херувимскую песнь, и батюшка записал ее. В другой раз ангелы пели ему «Архангельский глас». И про это великое чудо батюшка рассказывал так смиренно и просто: «Архангельский глас — это ведь моя музыка. Мамушка, мамушка­то моя: “Что ты, что ты мне спать не даешь!” — А я: “Мамушка, ну если я лягу, я усну, и мотив пропал!” — И утром спел, а она говорит: “Ой, как хорошо”».


Говорил батюшка очень просто, кратко, на вопросы отвечал моментально. Видно было, что говорит он не от себя. Но в этом простом ответе была такая глубина, над ним можно было думать годами и часто в одном слове был ответ на несколько вопросов. А когда речь касалась Самого Господа, его язык становился необыкновенно изящным, высоким и благодатным. «Господь наш Иисус Христос ради нас воплотился и искупил наши грехи, — говорил он однажды на прощанье, — и нам даровано великое таинство покаяния, благодаря которому мы можем наше окаянство что? — потерять, и больше не найти». Батюшкино совершенство выражалось даже в дикции — когда он говорил, было слышно каждую буквочку.


И проповеди батюшка читал необыкновенные, в течение 30 лет по одной и той же небольшой книжке «Проповеди святого Иоанна Златоустого». Речь, действительно, напоминала Иоанна Златоустого, никогда его проповеди не повторялись и даже очки при этом батюшка часто, юродствуя, надевал верх ногами. В проповеди говорилась о чем­то важном для всех, но, в то же время, и для каждого в отдельности.


Батюшка, как преподобный, имел право говорить как бы от лица Господа, и про Господа от своего лица. И часто людям на прощанье напоминал о страданиях Господа, да и его: «До свидания, не забудьте Моего страдания». — Или говорил: «Ты меня помнишь?» — человеку, который временами забывал Божии заповеди.


Как­то на прощанье батюшка вдруг сказал: «Я вот вам сейчас свою фотографию подарю». Выносит шоколадку, на обложке медведь на цирковом шаре во весь рост. «Вот, это моя фотография», — говорит. Потом я долго думала, что же общего между цирковым медведем и батюшкой, и только через много лет до меня дошло, что батюшка говорил не только об обложке. Как эта шоколадка, вся — одна сладость и приятность, так сладок Господь и так батюшка полон духовной радости и сладости Иисуса Сладчайшего и делится ею с людьми. Хотя и про медведя я потом тоже многое поняла.



часть 1    часть 2    часть 3    часть 4    часть 5    часть 6    часть 7