часть 1    часть 2    часть 3    часть 4    часть 5    часть 6    часть 7    



Встреча четвертая


В 1996 году, на празднование дня памяти Георгия Победоносца, отошел ко Господу мой духовный отец протоиерей Василий Лесняк. Это была огромная, невосполнимая потеря, как будто я осиротел во второй раз. А ведь я так мало лет еще был воцерковлен и, несмотря на все свое усердие к службам и молитвенные старания, на долгое время, проведенное в монастыре, и чтение духовной литературы, едва только начал понимать какие­то внутренние существенные (или правильнее сказать — сущностные) вещи столь таинственного явления, как ВЕРА.


Я непрестанно нуждался в откровении помыслов и сомнений, в руководстве, в выслушивании, в совете, и прискорбно мне было сносить их отсутствие в нашей столь суетной жизни, скоростные темпы которой, к сожалению, коснулись и современной церкви. Порой бывает совестно оторвать время у священника, которого осаждают десятки, а то и сотни людей, так что и не поесть ему, и не отойти. Да и как это быть уверенным, что твои нужды важнее нужд других страждущих? Стало быть, молитва слаба? Подумаешь, так и стыдно станет, и терпишь все.


И только когда рассказываешь о праведниках, с которыми довелось общаться, то вроде и новые подробности вспоминаешь, и лучше понимаешь услышанное прежде, а тогда вроде и легче станет.


Так, я непрестанно говорил и матушкам своим, и всем, кто готов был и хотел услышать об отце Николае, все, что слышал о нем и от него сам. Историй ходило великое множество! Например, как две матушки из Петербурга собрались на остров — одна уже такая крепкая в вере была, едва ли не каждый день и в церковь ходила, и вот уже никаких у нее вопросов не было, кроме одного — попадет ли она по смерти в рай или, может, какой забытый грех ей помешает? А вторая измучилась со своим пьяницей­мужем и хотела его оставить, а у них двое детей было, и вот она думала, как ей это сделать, куда пойти и на что жить?


Прибыли они на остров, пришли к домику заветному, а там — замок. Расстроились, конечно, ведь у них только день был на это путешествие, думают — недостойны, значит. Ну ладно, делать нечего, хоть по острову святому погулять, в церковь заглянуть. Пошли, помолились, сели на бережку, на водицу смотрят, катера дожидаются. Вдруг из кусточков — старчик в серенькой ряске залатанной такой возник и говорит так сладко: «А ко мне тут две птички из Петербурга прилетали. Одна все в рай попасть хочет — попадет, пусть не торопится! А вторая — та гнездо хочет бросить, а хорошо ли? Нехорошо­о­о это — кто же супруга поддержит? Вылетишь — а он и помрет, и дети сиротки, а потерпишь — исправится». Сказал так — и исчез...


Матушки так и обомлели, а после как ринулись к домику, а там замок — как висел, так и висит, и только пение молитвенное раздается.


А то, что это, без сомнения, отец Николай был, то они наверняка знали, потому что много фотографий батюшкиных видели. Вот она Божия Сила, та, что через немощь совершается, как и написано!


Другой случай брат один рассказывал. Он с товарищем приехал к батюшке, отстояли службу и после нее пошли за батюшкой, чтобы первыми успеть вопросы свои задать. А батюшка от них как бы убегает, бежит, бежит, потом падает, опять посеменит и опять — упал. Они нагнали, помогают подняться, а батюшка сердито так на них смотрит: «Ты меня толкнул!», и второму: «И ты меня толкнул! Ай, как мне больно!»


Этот брат рассказывал — были мы в большом смущении — как это мы толкнули, если мы далеко были позади и, напротив, поспешили помочь подняться? И только потом поняли, о чем батюшка говорил — что это он о грехах говорил, как ему тяжело грехи чужие нести, и как бы телесно показал, как он от грехов падает и как ему больно.


Отец Николай часто иносказательно выражался или шутил, чтобы человека немощного (а уж он всякого насквозь видел!) не обидеть. Так, одна женщина ему жаловалась хлопотливо:


— Ой, батюшка, заболел мой Василий, ой, заболел!


— Сильно ли, матушка?


— Ой, сильно, батюшка, сил уж нет!


— Чем же это, матушка, он так заболел?


— Гордыней, батюшка! Ему что ни скажешь — а он все поперек норовит! И все­то ему не так и не эдак!


— А ты матушку­то его знаешь, родненькая, что с ним живет уж лет сорок?


— Энто хто ж, батюшка, родненький, такая? Никак блудит?


— Никак не блудит, — говорит батюшка, — а ту, что под одной крышей с ним живет? Она ж такая же! Какова матушка — таков и батюшка... Ступай с Богом!


Вот так мягко и наставил, что на себя смотреть­то полезней, чем на ближнего своего.


Сказывали, что будто однажды прогнал священника одного и дверь ему не открыл, а так прямо и выгнал: «Уйди, — говорит, — ты плохой священник!» Слушать это было страшно, представляя себя на месте этого человека. Но, думаю, что более чем такие слова старца, ничто вразумить не могло. Он ведь гнал не человека, а его заблуждения, душу его отчищая от греховных пятен. Да и другого такого случая не припомню, чтобы кого­то прогнал батюшка. Всех принимал безропотно, иногда по нескольку часов на ножках выстаивая, ведь люди шли не только со своими горестями, а сколько еще несли писем, записочек, сколько вопросов задавали от имени тех страждущих, что не в состоянии были сами добраться до острова.


Все это я передавал своим знакомым прихожанам, и все хотели поехать к отцу Николаю. Наметили, но сам я до лета ждать не мог и засобирался осенью, как в первый раз.


Осень выдалась теплая, однако я решил не «Зарею» добираться, а через Толбу, и там — на рыболовецком паромчике (благо, их много ходило тогда и денег брали сколько дашь, и путь — короче). Попутчиками моими оказались трое — муж и жена из Новосибирска и их больной мальчик Илюшенька. Мальчик был недвижен абсолютно, мог только пить через трубочку. На вид ему было лет пять. Пока мы ехали, его мама рассказала мне свою историю, что они верующие и как поженились, то сразу и повенчались. Вскоре и сынок родился, абсолютно здоровенький, смышленый, не могли нарадоваться. Но когда было ему годика полтора, в песочнице один малыш сыпанул в глазки Илье песку, тот упал и все — так и парализовало. Врачи ничего не понимали и что не делали — ничего не помогало. Вот и решили ехать к батюшке, другого пути уж нет.


Так за беседой и добрались мы раньше катера, и эти люди повторили мне рассказанное батюшке, и спрашивают:


— Батюшка, откройте, может, грех на нас какой? Или это за то, что прежде в роду было? За что нам такое?


А батюшка, как и всегда, масличком помазал, благословил и говорит:


— Нету греха. А это для совершения Божией милости и чуда великого! Встанет он, потерпите еще!


— Сколько, батюшка?


— Еще пять... — тихо сказал старец. Подошел к мальчику, склонился над ним, поцеловал в лобик, перекрестил.


— Совсем не двигается? — спросил.


— Совсем — ответили родители хором.


— Посмотри, Илюшенька, на батюшку, посмотри! — и мальчик вдруг явственно повел глазками.


— А на котка, — ласково продолжал батюшка. — Вон у меня какой коток ходит, он просит, чтобы Илюшенька посмотрел!


И мальчик второй раз перевел глазки и едва заметно склонил головку набок. От этого, на глазах совершающегося чуда, у меня, стоявшего позади отца Николая, перехватило дыхание, и я даже забыл, что хотел спросить.


А батюшка уже выпрямился и повторил уверенно:


— Встанет он. Он и ручкой мне еще помашет, правда ведь, ангельчик?


Ребенок косенько улыбнулся. Его унесли. Я попросил у отца Николая благословения на приезд нашего прихода летом. Ах, да, еще мне учиться хотелось — может, в семинарии? Но батюшка сказал:


— Не надо тебе, так оставайся! А что задумал, Бог благословит!


Так мы и расстались, я пошел к берегу и снова на лодочке вместе с прежними попутчиками оказался. Поплыли мы, ободренные, и вдруг мальчик Илья ручкой как замахал в сторону острова и как заулыбался!


— Это он батюшке машет, — сказал отец, — ведь батюшка предсказал!


И паромщик наш, казавшийся мрачным и неразговорчивым, повернулся к нам лицом и укоризненно заметил:


— А что ж вы, усомнились? Через отцато Николу нашего сам Никола­Угодник говорит, а ему Бог все сообщает — так­то! Мы без отца Николая — никуда! Заутра к нему бегаем, и вечером без его слова не ложимся, а у кого беда, того и ночью примет. Мы здесь по его молитвам уродились и с его молитвой отходим. Батюшка наш святой!


И подумалось — какие несчастья привели на этот остров первых насельников, какие скорби пришлось пережить им, сколько гонений, но воистину милость Божия превзошла все испытания и покрыла их стократ, не оставив худое место без праведника, и сбылись над сим местом заповеди Блаженства еще в этой земной юдоли — Блаженны плачущие, яко тии утешатся. Блаженны жаждущие и алчущие правды, яко тии Сынами Божьими нарекутся. Блаженны нищие, яко тех Есть Царство Небесное.


Встреча пятая


Летом 1997 года, как и собирались, поехали мы к отцу Николаю всем приходом. Было нас человек около тридцати. И люди все самые разные — одни из духовно крепких, как наша старенькая мать Ираида, что, слава Богу, по сей день жива и в алтаре прислуживает, поскольку более полувека вдовица. А другие (и таких было большинство) пришли к церкви недавно, иные же и причащались всего несколько раз. Но всех объединяло искреннее и горячее желание получить благословение у старца.


Вот такою дружиною добрались мы до острова вполне благополучно. Помню, как все с благоговением ожидали появления батюшки на пороге, и как он появился, как обычно, с иерусалимским маслицем и кисточкой в руках. Каждого благословил, каждого выслушал, каждому ответил на наболевшее. Одной же веселой и благодушной матушке, бывшей до пенсии учителем русского языка и литературы, прочел стихи, которые, как я позднее узнал, слышали от него многие:


Прошел мой век, как день вчерашний,
Как дым промчалась жизнь моя.
И двери смерти страшно тяжки
Уже открылись для меня.


Матушке той года близились к восьмидесяти, но она была полна сил и абсолютно здорова, да и дух имела бодрый и неунывающий, а жила со своим уже очень немощным мужем, хотя они и состояли в разводе, лет около двадцати из­за квартирного вопроса. Выслушав батюшку, она в недоумении подбежала ко мне:


— Что это мне отец Николай сказал, я что­то не поняла, я ему про квартиру, про мужа, а он мне про дым какой­то?


Я говорю:


— Не знаю, матушка, еще раз встаньте.


Встала она, и в другой раз то же услышала, только добавил батюшка:


— С мужем венчайся! Всю жизнь прожили — повенчаться надо, другого не будет.


И какое это было счастье — первое венчание в нашей, только год как освященной, церкви той самой матушки с ее стареньким другом жизни! Через год пришлось ей уехать далеко на родину, в деревню, а супруг ее умер — она же и на похороны не могла выбраться, потому что уже болела, и эта болезнь привела ее к скорой кончине.


Я в тот раз особых вопросов не имел, кроме тех, что меня просили задать батюшке люди, не могущие до него добраться. Таковых было два: первый очень просила задать одна знакомая от своих друзей — отчего они лишились единственного сыночка, что умер внезапной смертью. А было так: люди эти, оба глубоко верующие, встретили друг друга довольно поздно, и когда поженились и обвенчались, долгое время у них не было детей. После же многих молитв и поездок по монастырям зачала эта женщина и родила мальчика, на которого родители не могли нарадоваться — был он и благонравный, и помощник, и умница, и здоровенький. И вот накануне своего семнадцатилетия, перед последним выпускным экзаменом — а учился он на одни пятерки — лег он отдыхать, а утром не встал. Мать, обеспокоенная тем, что сын, который никогда никуда не опаздывал, не выходит из комнаты, заглянула к нему — и что же? — увидела свое дитя бездыханным! Врачи в недоумении констатировали смерть от внезапной остановки сердца, объясняя это психическим перенапряжением. Но разве это могло утешить или объяснить что­либо людям верующим и всегда предающим себя в волю Божию? Они плакали и горевали непрестанно, почитая, что в неведении совершили какой­то ужасный грех, за что Господь и отнял у них единственное Им же дарованное чадо...


Эту просьбу — открыть грех, за который так покарал их Господь, я и был уполномочен передать отцу Николаю, что и сделал, дождавшись своей очереди. А батюшка вдруг поманил меня пальчиком — в сенцы зайти — и показывает в уголок: «Смотри, — говорит, — какие у меня кабачки хорошие есть! Два побольше, зелененькие, а вот этот, маленький — самый лучший, поспел уже. Видишь, бочки желтенькие, как солнышко. Я его вон туда наверх положу, хорошо ему там... А эти пусть еще в опилочках полежат, позреют!»


Надо ли говорить, что я, даже читавший прежде об иносказаниях, которыми так изобилуют книги про святых подвижников и старцев, ничегошеньки не понял. Только поклонился и в другой раз встал в очередь, поскольку у меня еще вопрос был о маленькой внучке моей знакомой. Девочка родилась очень больной, с циррозом печени, потому что мама ее, дочь этой моей приятельницы, попала в дурную компанию и употребляла наркотики. И вот предлагали ребеночку операцию сделать, чтобы жизнь не спасти, но хотя бы продлить. «Нет, — сказал батюшка, — не надо ей операцию, так поживет».


Скажу, забегая вперед, что это маленькое дитя с богомудрым взглядом и глазами старицы прожило на свете три года вопреки прогнозам врачей, и бабушка причащала ее так часто, как только было возможно. И когда ребеночек отошел к Богу, то тельце ее сохраняло теплоту и мягкость все пять дней вплоть до похорон. А мать ее эти страдания вразумили настолько, что она оставила прежнюю жизнь навсегда и впоследствии вышла замуж и родила уже совершенно здорового ребенка. Так Господь, не видя покаяния, смыл этот грех с ее души ангельским терпением невинного младенца.


Но тогда, спросив об операции, я опять вернулся к первому вопросу, на что отец Николай ответил: «А я уже сказал тебе все». — «Так что же, батюшка, так и передать, как вы сказали?» — «Так и передай, — сказал батюшка, — они поймут».


Все я и сделал так, как велел отец Николай, и вот каким чудным образом истолковали после молитв показанное отцом Николаем эти люди. «Спаси Господи! — сказал отец мальчика. — Мальчик­то наш, выходит, созрел для жизни Вечной и угодил Богу своим послушанием, а мы, мать, с тобой еще не готовы. Мы с тобой и есть те два зеленых кабачка, что в опилках лежат... Слава Тебе, Боже, что через праведника Своего дал нам такой чудный ответ! Успокоил душу, Господи! Слава Тебе!»


Я же, маловерный, об одном недоумевал: как это так заранее у батюшки именно три кабачка в сенцах лежали и два из них — зеленые, большие, а один — маленький и желтый? Выходит, он и вопрос этот Духом прозрел? Выходит, нет ничего от Духа сокровенного, а Сам Дух Святый сокровенен и, как сказано, дышит, где хочет, и откуда приходит — не знаем, и куда уходит — не вемы. И величайший трепет объял мою душу при этих размышлениях, ибо чувствовал я, что прикоснулся к Тайне, которой, сколько ни постараюсь, не смогу быть достоин никак, а только за Милость Божию, которая одаривает всех и каждого каждодневно, и ни за что. Потому что нет границ этой Божественной любви и Благодати, кроме тех, что воздвигаем мы сами в своем упорном ослеплении и нежелании ее видеть и замечать, в своей неблагодарности и уверенности, что можем мы сами что­то в этой жизни достойное произвести. Или что­то здесь покорно нашей воле без воли Творца? Или будто мы что­то можем изменить на этой земле, которая была, есть и будет сотворенная до века Предвечным? И кто мы? И какая Воля о нас? Воистину приходишь к Богодухновенным Писаниям Царя Давида, и нет иных слов, кроме слов Псалмопевца: что есть человек, яко помниши его? Или сын человечь, яко посещаеши его? Умалил его малым чим от ангел, славою и честию венчал еси его.
И поставил еси его над делы руку Твоею, вся покорил еси под нозе его. Овцы и волы вся, еще же и скоты польския, птицы небесныя, и рыбы морския, преходящыя стези морския. Господи, Господь наш, яко чудно имя Твое по всей земли!
[11]


И удивляешься доверенному тебе безмездно и видишь в каждом рождении Надежду Бога, что возлагает Он при продолжении рода человеческого, и Веру Его в Человека, и Любовь Его, а из трех этих составляющих Мудрости последняя воистину есть Первая, которая, по слову Апостольскому, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит![12]


И слабым нам, без конца теряющим из вида очей духовных послания и знаки мира невидимого, Господь посылает утешение через видимый мир в лице стяжающих благодать праведников своих и не оставляет мир этот без истинного двигателя его, а сей есть — Подвижническая Молитва.


Встречи шестая и седьмая


Так случилось, что в 1996 году мне еще дважды выпало побывать на острове у батюшки.


Когда ты работаешь в церкви и волею судьбы являешься старостой прихода, в котором нет ни настоятеля, ни постоянного священника, ты вынужден многие решения принимать самостоятельно и брать на себя ответственность за них. Это трудно. Приходится непосредственно сталкиваться с проблемами и горем людей, которые тянутся к церкви, будучи совершенно невоцерковленными. Грех оттолкнуть их, страшно стать даже нечаянной причиной или свидетелем гибели бессмертной человеческой души! В то же время чувствуешь, что и твои собственные силы так малы и так ничтожны, что опасаешься взять на себя нечто сверх меры, чтобы не впасть в самомнение или гордыню, помыслив, будто ты можешь кого­то спасти. Мне просто хотелось по мере сил не оттолкнуть никого из обращавшихся, а таких было немало.


Так попал ко мне мальчик из многодетной семьи, где все дети были от разных отцов, а мать не работала и занималась попрошайничеством. Детей было трое — два мальчика и больная девочка, которая даже не ходила в школу. Все они крутились около церкви, старались угодить, помочь — прокладывали дорожки, вскапывали клумбы, старший даже мастерил рамочки для икон. Все вместе мы и обедали, и ужинали. Средний же мальчик, Андрюшенька, десяти с небольшим лет, особенно ко мне привязался и слушал все, о чем я рассказывал, с огромным вниманием. Он быстро выучил многие молитвы и молился с таким усердием и такой чистотой и верой, на которую только дети и способны. Я читал ему «Жития святых», говорил с ним о старцах, о монашестве и в том числе об отце Серафиме из села Котельничи Вятской области, том самом, который написал акафист иконе Пресвятой Богородицы «Всемилостивная». И о том, каким чудом побывал батюшка Серафим с детишками из своего приюта в Иерусалиме. И вот этот мальчик робко сказал однажды: «Как бы мне хотелось к этому отцу Серафиму!»


А надо заметить, что попасть в приют к отцу Серафиму можно было только через один детский дом в Петербурге, но тогда я этого не знал. Да и вообще не знал, как это — забрать ребенка от матери, отвезти в монастырь. И денег на дорогу не было — даже просто так съездить, посмотреть. И у кого спросить благословения...


Так мы решили поехать вместе к батюшке Николаю на остров, о котором Андрюшенька тоже много от меня слышал.


И вот, помню, зашли мы уже во дворик батюшкиного дома, постучали в дверцу, и батюшка сразу вышел и так ласково­ласково к мальчику наклонился, выслушал его и говорит:


— Непременно поезжай! Да­да, поезжай!


Тут я говорю:


— У нас же денег нет, батюшка.


— Будут, — сказал отец Николай. — Все хорошо будет. Езжайте с Богом!


И когда мы уходили, оглядываясь, батюшка долго­долго крестил нас вослед.


Поехали мы скоро, но денег хватило только до Москвы, и уже в столице у нас оставалось то ли десять, не помню точно, то ли двадцать рублей. Но мы пошли к поезду на Киров, и проводница, к которой мы просились, почему­то сказала:


— А я всегда монахов беру бесплатно.


Посадила нас в свое купе, еще и накормила и чаем напоила, а потом выдала по два одеяла и устроила на хорошие места. И так мы ехали сутки. А на вторые сутки к нам в купе вдруг ввалился какой­то сильно нетрезвый человек и стал приставать к мальчику, не женится ли он на его дочке, когда вырастет, и все такое. В первый момент я испытал крепкое искушение выгнать его, и только молитва Оптинских старцев, которую я всегда читаю про себя в пути, заставила меня сдержаться. Андрюшенька же отвечал смиренно:


— Я не хочу жениться, я хочу стать монахом.


И вдруг этот человек говорит:


— Преклоняюсь.


И уже обращаясь ко мне:


— Возьмите деньги на этого ребенка, это не вам, а ребенку.


Дал нам несколько тысяч рублей и исчез. Я возблагодарил Господа и отца Николая за его молитвы. Эти деньги нам очень пригодились, потому что, когда мы прибыли в Котельничи, отца Серафима не оказалось на месте, он уехал в Петербург, а нам объяснили, через какой приют можно попасть к батюшке и какие для этого надо собрать документы. Обратно мы вернулись быстро на пожертвованную нашим странным спутником сумму, сделали все, как нам благословили, и через три месяца отец Серафим увез Андрюшеньку к себе.


Я знаю, что потом этот мальчик вернулся, хотя ему предлагали учебу в семинарии Троице­Сергиевой Лавры, постриг и рукоположение, — он пожалел свою маму. Я не знаю, где они живут сегодня, но уверен, что благословение отца Николая и годы, проведенные с отцом Серафимом, он не забудет никогда, и что за молитвы этих двух праведников эта семья непременно спасется...


* * *


Другой человек, с которым в том же году мне пришлось отправиться на остров Залита, недавно вышел из тюрьмы. Я знал о его жизни от его родственников, что он рано потерял мать, что отец женился вторично, а мачеха плохо обращалась с ним и его сестрой, и оба они начали воровать, и так продолжалось, пока его не посадили. Сидел он два или три раза и когда вышел, уже был очень болен туберкулезом. У него не было ни работы, ни денег, ни прописки, ни жилья (он не мог жить в одной квартире с мачехой и сводным братом, поскольку там были маленькие дети), а в больницу было не устроиться.


Его сводный брат и жена брата — оба люди верующие и церковные — пришли за него просить. Но что я мог? Разве что пустить его пожить в церкви на правах сторожа за горячую пищу. Он чах прямо на глазах, и больно было на него смотреть. Ему необходимо было настоящее лечение. Мы собрали все нужные документы, но никто и нигде не хотел его принимать. Тогда решили поехать к отцу Николаю. Это было в сентябре, в конце месяца — тяжелое для чахоточников время.


Когда мы сели в ночной поезд на Псков, у этого человека поднялась температура под сорок, и я, признаюсь, опасался, что он умрет в пути. Растирал и отпаивал его водкой и горячим чаем — так мы полуживые добрались до острова.


Помню, в тот день у батюшки было много самого разнообразного народа... А мой «подопечный» стоял за воротами у большого камня и не решался (или уже не был в силах) войти. Батюшка едва взглянул на него и сразу окликнул по имени (которого я не хочу здесь называть). Все вздрогнули и расступились, и отец Николай сам вышел за калитку и долго­долго о чем­то разговаривал с этим человеком. А потом благословил его трижды и сказал громко: «Все будет хорошо».


Я не мог удержаться от слез — словно сам Господь явил Свое Неизреченное Милосердие к этому человеку через батюшку, словно во плоти явились слова — «Не жертвы хочу, но милости», и — «Любовь покрывает множество грехов»[13].


Надо ли говорить, что сразу по нашем возвращении этого человека взяли в самую лучшую клинику, будто внезапно забыв обо всех препонах и доводах, которые те же самые люди находили всего несколько дней тому назад. В этой клинике он пролежал более полугода, совершенно излечившись от страшного недуга. За это время оформили и прописку, и постоянно каким­то чудным образом находились средства на лекарства, стоившие немалых денег.


В который раз я, вспоминая батюшку, увидел и понял, что такое есть настоящее, подлинное служение Богу, проявляющееся в бесконечной любви к каждому приходящему человеку, и особенно — ко всеми попираемому, всеми осуждаемому и всеми отринутому.


Встреча восьмая


Эта встреча с отцом Николаем навсегда связана в моей памяти с моим ужасным падением, через которое я только еще раз убедился, «яко опасно ходим» мы все, и как через наши страсти, как бы долго и трудно мы их ни бороли, непрестанно докучает нам враг и веселится, едва не устоишь.


Имел я благословение, как уже много лет живший одиноко при церкви, принимать в своей квартире всех нуждающихся и давать им по силам пищу и ночлег, без различения возраста, пола и состояния. Много людей живало у меня в комнате за эти годы. Были и матушки (я называю так всех женщин старше себя), и молодые люди, и девицы, и всякий народ.


Казалось мне, что плотское миновало. Но вот однажды поселилась у меня одна женщина с двумя детьми — не помню уже, почему, но ей временно негде было жить. И такие мальчики были хорошие, как­то привязались ко мне, и я — к ним. Прожили, считай, лето. И спали в одной комнате. Дети на кровати, а мы на огромном матраце, под разными одеялами, на полу.


Так вот и случилось мое внезапное падение... Как человек верующий, на другое утро я замучился угрызениями совести, полагая, что мне и в церкви теперь уже невозможно появляться. Все, что так усердно и с таким трудом столь долгое время собирал, в один час исчезло, оставив ощущение уныния, нечистоты и какого­то брезгливого отвращения к самому себе, будто кто посмеялся надо мною, будто и не я это был. Настроение было препаршивое. «По чести, — думал я, — мне надо теперь на ней жениться и детей этих усыновлять...» Даже вроде и такая мысль шевельнулась не без гордости: «А что, дело­то хорошее, Емилиан!» Но что­то глубоко внутри меня сопротивлялось этим помыслам, и некий тайный голос говорил: «Не делай этого, не делай! Езжай к отцу Николаю!»


Так промучился я недели две, и все дела валились из рук, пока, наконец, не объявил этой женщине, что готов и жениться на ней, но без благословения старца на это не пойду.


И мы поехали на остров вместе. Пошли к батюшке, а он закрыт. Тогда пошли к монахиням. Жили при батюшке Нина Тимофеевна (в тайном постриге монахиня Нила, большая почитательница Нила Столбенского) и мать Валентина, сурового весьма нрава. Она ухаживала за Ниной Тимофеевной, которая не могла ходить из­за болезни ног.


Я вообще­то в их домике часто бывал и раньше, и особенно матушку Нину любил — она, бывало, все растолкует, что батюшка сказал, и так все складно, хорошо и благостно, и наставит, или историю расскажет как раз по поводу. Историй духовных и из жизни духовных лиц знала великое множество, и как начнет рассказывать — невозможно оторваться, так бы все сидел и слушал, слушал. А то вдруг посмотрит как бы в себя и скажет: «Беги­ка уже на берег, налево, там Петр лодку правит, он тебя перевезет, скажи — мать Нина благословила» — и так и было. Прозорливая она была от своей праведной жизни, но тоже прямо все не говорила, да и говорила не всем и не всегда. В келейке ее была такая благодать от непрестанной молитвы и множества икон, коими все стены сплошь были увешаны и оклеены. Дышалось рядом с нею так, словно чистую колодезную воду пил.


А при монахинях жила еще одна бесноватая, батюшка ее жалел. Эту бесноватую держали монахини при себе, потому что она была одержима бесом обличения. Вот приблизится кто к домику, и вдруг эта тщедушная, с виду ничем не примечательная женщина, почти и рта не раскрывая, совершенно не человеческим, а звериным, жутким, утробным голосом начинала выкрикивать все грехи, этому человеку присущие (разумеется, если он в них не покаялся). И так всем польза получалась — иной раз человек от ужаса или от гордыни и осуждения бежал сразу, а если уж порог переступал, то в таком покаянии, что в момент очищает душу, и монахини уже знали, как и что ему говорить полезного.


Мне не приходилось прежде слышать эту бесноватую: проходил беспрепятственно и ночевал у матушек зачастую, на нарах таких, двухъярусных. Ну и тут прошел, стал благословения просить к батюшке попасть и на ночлег остаться. Вдруг как захохочет утробно бесноватая: «Заночуют они! Ух, как они ночуют­то, ух, как!!!»


Не могу передать, что со мною сталось, — чуть сознание я не потерял от ужаса, стыда и раскаяния. Вмиг мне ясно стало, ЧЬЕ это было дело, у КОГО я пошел на поводу...


Мать Нина велела той женщине, что со мною приехала, выйти, а меня отчитала по полной программе: «Жениться вздумал? Женись! Всю кровушку повыпьют, и трех лет не наживешь, если свяжешься».


Пытался я, было, слабо оправдаться — мол, детей жалко... Да и здесь отпор получил: «У детей этих отец есть, не твое это дело! А от баб как можно дальше держись и не води к себе никого отныне. И покайся... Они тебе еще покажут чудеса чудесатые!»


Затем и с женщиной той долго разговаривала мать Нина отдельно. А батюшка в тот приезд только масличком помазал и больным сказался. Когда же ему свою слабость открыл я и спросил о Марии, он ответил: «Чуток еще потерпи, недолго осталось, вернешься к ней... скоро...»


И грустно мне вспоминать эту встречу. Может, еще и потому, что тогда впервые увидел, как ослабел отец Николай телом, услышал, какой у него голосок стал невесомый, как листочек на ветру осенний, последний, шуршит тихонько, еле слышно, так и голос у батюшки дрожал и как бы обрывался, и ручки его похудели и стали почти прозрачные. Но еще не казалось тогда, что так скоро уже не станет батюшки с нами, не представлял я тогда, что увидеть его на земле мне оставалось всего еще один раз и что эта предстоящая девятая встреча станет последней.


Встреча девятая


Наступила Пасха 1998 года. В нашу церковь, которая уже два года как была освящена, прислали настоятеля.


Наши отношения, можно сказать, не сложились сразу. И что бы я ни делал, ситуация только ухудшалась. Сегодня, с высоты прожитых лет, я понимаю, что это был явный Божий промысел, лучше которого для нас, немощных и недальновидных, ничего и не может быть. Но тогда мне было невыносимо горько и больно, и эти отношения я воспринимал как несправедливое гонение, страшное непонимание и даже как бездуховные, мелкие и жестокие дрязги, что совершенно не укладывалось в мои представления о внутрицерковной жизни.


Я пребывал в смятении — уйти или терпеть? Что правильно? С этим злосчастным вопросом я и поехал к отцу Николаю летом 1998 года...


Много сказал мне тогда батюшка в нашу последнюю встречу. Каждое его слово сложил я в копилку своего измученного сердца. О том, что предстоит и будет (а в том, что совершится им сказанное, я не сомневаюсь, как если бы я услышал это от Самого Господа, как совершилось и все сказанное им прежде), распространяться не стану, а скажу только, что уйти отец Николай благословил сразу. И бесповоротно. И еще сказал: «Прости всех и за все. И всегда прощай. Испытывай себя в этом... Помни Молитву Господню, это слова непростые: “И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должни
ком нашим”».


Когда же я пожаловался на то, как это трудно и что кажется, что уже сверх всяких сил испытания, он ответил: «А ты мамочку вспомни свою и ради нее, ради ее памяти и прощай».


И настолько точными были эти слова, что мне сразу стало легко на душе...


Не скажу, что эту легкость я сумел пронести сквозь годы. Прошло еще много лет, пока я смог по­настоящему осознать, а главное, прожить и прочувствовать такие, казалось бы, простые слова, сказанные отцом Николаем на прощание.


Я ушел из нашего прихода, где сегодня служит настоятелем уже другой человек, что был мальчиком, когда все начиналось. И помню, я рассказывал ему об отце Николае, и он тоже загорелся поехать на остров, а вернулся оттуда совсем другой, с некой затаенной мыслью в глазах, и я понял, что он будет священником, такое он получил благословение от батюшки. Так оно и вышло. А я вернулся к своей Марии. Началась как будто старая, но на самом деле совершенно другая, наполненная иным смыслом, наша совместная жизнь...


Наступил Новый, 1999 год. Пришла весна, за нею наступило лето. Мне хотелось поехать на Залита, но от людей, что держали, как и я прежде, связь с отцом Николаем, я слышал, что батюшка ушел в затвор и никого более не принимает. С грустью я думал о батюшке, потому что знал, что обычно люди подвижнической жизни уходят в затвор за несколько лет до своей кончины. Утешало и внушало надежду только не раз слышанное от батюшки: «А мне 103 года жить»...


Я приобрел видеофильм об отце Николае, чтобы хоть иногда посмотреть на него живого, услышать его голос. В церковных лавках появилось много батюшкиных фотографий, и я выбрал себе одну, где отец Николай в фиолетовой скуфейке и, кажется, смотрит прямо на тебя. И во всех трудных случаях все ему рассказывал мысленно, как если бы наяву. И скоро стал замечать, что помощь не медлит, как скоро я вот так обращусь к батюшке за его молитвой...


Мне бы только очень хотелось, чтобы то, о чем я сейчас пишу, было правильно понято, в том смысле, что все это далеко от страсти и экзальтации, которой я боюсь как огня. Так же опасаюсь я и людей, склонных к культу личности, к какой бы сфере эта личность (может, и весьма достойная) не имела чести принадлежать. А те чувства, которые мне хотелось бы здесь передать, те чувства, что я питал к батюшке, — скорее были чувствами слабого плотского человека, в том смысле плотского, что познает Божий мир и Божью Волю осязательно и потому нуждается в видимом выражении святости и евангельских истин, в действительном видимом воплощении Бога в Своем Творении. Потому, полагаю, Божьей милостью мне за мою такую слабость (или такую особенность моего душевного устроения) такой человек и был послан в образе старца Николая...


Но проходит образ мира сего...


Эти слова любил повторять и батюшка. И как странно, что о его кончине я узнал не от духовных лиц, а из газеты «Известия», в то время, как я и газетто почти не читаю. А вот в этот день, 25 августа 2002 года, почему­то купил... Со второй полосы на меня смотрели грустные, глубоко посаженные глаза отца Николая... Статья же сама по себе была вполне светской и весьма поверхностной. Называлась она, кажется, «Ушел из жизни последний святой». «Если бы батюшка это прочел, — подумал я, — то он, наверное бы сказал: “Какой же я святой, я человек грешный!”» И что такое — последний святой? Кто же их сосчитал? Да если бы это последний святой был, то можно уже всем тогда было бы лечь и помереть, потому что мир видимый одним только невидимым подвигом молитвенников и живет, и движется, и существует, хотя бы он сам об этом вообще ничего не знал, никогда ничего не слышал и даже не догадывался. И куда же он ушел? Да никуда он не ушел! Телесно ушел — вот и все! Это нам тяжело, а батюшка освободился от своего бремени, которое и нес исключительно за послушание Воле Божьей, потому она и была для него открыта! И он с Господом, и никто уже у него этой радости не отнимет...


Еще вспомнил я, как говорил отец Николай: «А вы ко мне на могилку приходите, как к живому ходили, и как живому все говорите, и я не оставлю вас — никого: и тех, кого видел, и тех, о ком просили вы... Молитесь с верою, и по вере вашей да будет вам!»


Не собрался я пока съездить на остров без батюшки, думаю, время не пришло. Потому что когда сроки подходят, то чувствуешь это явно, и уже никаких тогда препятствий нет, и ничто тебя не удерживает.


А разговариваю с батюшкой в сердце каждый день, как и с отцом своим духовным Василием, как и с мамочкой своею Людмилой... И бывает, что вот так говоришь, говоришь, и вдруг такая теплота в сердце изольется и такой покой неизреченный, будто мне и вообще ни о чем ни думать не надо, ни беспокоиться, а кто­то обо мне уже позаботился. Так и уснешь...


И стал я на экскурсиях паломнических рассказывать об отце Николае, и так мне от этого радостно, что люди, не сумевшие попасть к батюшке, могут через мои, грешного человека, рассказы получить какое­то утешение! Словно бы батюшка и впрямь все еще в своем домике, и только постучи или пропой тихонько — «Богородице, Дево, радуйся! Благодатная Мария, Господь с Тобою!» — он и выйдет, легкий, с серебряной сединой, светящейся в лучах теплого солнышка, с иерусалимским масличком в руках, и скажет: «Все будет хорошо, деточка. Все будет хорошо!»...


Путеводная звезда


Алексей Белов


Мой рассказ о старце Николае я должен начать с рассказа о себе, чтобы стало понятно, что для меня значила встреча с ним.


Я родился в семье, не отрицающей веру. Мои родители были повенчаны, меня крестили в младенчестве, но духовного воспитания в семье не было. Однако каждый вечер я видел, как моя прабабушка крестится перед сном, и я, подражая ей, тоже крестился.


В детстве у меня был свой опыт посещения церкви. Из центра Москвы мы переехали в район Медведково, и там, на берегу маленького пруда, куда мы ходили купаться, стоял красивый старинный храм. Мы, мальчишки, иногда из любопытства туда заходили. И я до сих пор помню тогдашнее детское ощущение чего­то таинственного и даже страшного. Но это не такой был страх, как, например, на аттракционах Диснейленда, а трепетный. Веяло вечностью, это было совершенно незнакомое чувство.


Детство и юность мои (я родился в 1958 году) пришлись на хрущевское и брежневское время, тогда о вечном никто и не напоминал. Реакцией на ложь системы стало диссидентство, к духу которого я приобщился в юности. После школы я поступил в архитектурно­строительный техникум, но главным делом там стало занятие музыкой. Мы собрали довольно­таки неплохую группу, и в 19 лет я уже попал на эстраду. Тогда я встретил музыкантов старшего поколения, которые и приобщили меня к диссидентским настроениям. Но, пожалуй, это было не главное. Главным стало увлечение психоделической и философской современной музыкой, прежде всего группами «Pink Floyd», «King Crimson» и т. д. На их фоне вся советская эстрада стала восприниматься как бессмысленная и бесполезная. Так же как та идеология, которой нас пичкали, — пустые слоганы и портреты вождей.


Через несколько лет, когда я стал играть музыку в стиле арт­рока, мне самому пришлось столкнуться с тем, как система перемалывает всякие творческие поиски. Все, что мы делали, воспринималось в штыки. Нашу группу «Москва» сделали «невыездной» (то есть запретили нам выступать) и включили в черные списки. Был период, когда мне пришлось играть в ночных ресторанах. Потом началась перестройка, и в 1987 году мы смогли создать новую группу «Парк Горького». Выступали мы успешно.


В это время я всерьез столкнулся с темной духовностью. Нас стали осаждать всякие экстрасенсы, колдуны. Один такой экстрасенс меня за несколько минут вылечил от тяжелейшего гриппа. Но за все это потом пришлось расплачиваться — несколько раз я попадал в автокатастрофы, навалились жуткие страсти. А однажды я чуть не ушел из жизни. Это был первый серьезный «звонок». Один «продвинутый» парень принес нам попробовать наркотики. Мы тогда не знали, что это такое, а он уверял, что это страшно интересно. И, видимо, он мне «вкатил» такую дозу, что я потерял сознание. А дальше все было как во всех описаниях клинической смерти. Я увидел себя летящим по темному длинному туннелю. А потом летел над каким­то большим городом (потом, когда я приехал в Лос­Анджелес, то узнал этот город). И вот на мрачном темно­сером небе зажглась надпись: «Ты играешь в игры со своей жизнью». И я очнулся.


Мои духовные поиски в то время (что вообще было характерно для нашего поколения) обратились к Востоку. Я с интересом читал книги об аскетическом опыте тибетских монахов. Но, правда, в конце концов разочаровался в итогах этих опытов — человек превращается в стук или в свист… Я думал: «И это все?! Столько усилий, достижений, и все ради того, чтобы просто исчезнуть в конце?»


Потом были годы жизни и довольно­таки успешной музыкальной работы в Америке, в Нью­Йорке и Лос­Анджелесе. Более десяти лет я жил в США. С 1997 года я стал часто бывать в России. Гастроли «Парка Горького» организовывал в то время наш новый российский менеджер Андрей Большаков, в прошлом — руководитель и гитарист известной рок­группы «Мастер». Он был верующим, воцерковленным человеком, и его пример очень на меня повлиял. Через него я получил свой первый молитвослов и попал на свою первую исповедь. После того, как я стал регулярно прочитывать молитвенное правило, я почувствовал, что мои грехи, которые я всю жизнь таскал на себе, словно огромную гору камней, совсем меня придавили, что дальше так жить невыносимо и нужно сбросить с себя эту ужасную тяжесть. Я не хотел, как мне в то время казалось, «исповедоваться на виду у всех» — а вдруг меня кто­нибудь узнает и услышит — и попросил подыскать мне храм подальше от Москвы. Андрей отвез меня в сельский храм неподалеку от города Дмитрова, где меня исповедовал опытный священник, отец Анатолий. Это был настоящий водораздел в моей жизни. Когда батюшка после моей часовой исповеди накрыл меня епитрахилью, я почувствовал, что меня как огнем всего насквозь прожгло и не стало той горы грехов, которая меня так давила. Батюшка благословил меня причаститься. Я тогда совсем не понимал, что это такое. Думал, что это обряд какой­то. Но вот после того, как я, причастившись, вышел из храма на улицу, я почувствовал, что весь мир переменился и я все вижу по­новому. Вернулось то ощущение праздника, которое я знал только в детстве. Мне тогда было уже сорок лет, а я чувствовал себя младенцем и только повторял: «Это правда, это не ложь».


Для меня началась совершенно новая жизнь. Я стал постоянно ходить в храм, причащался каждую неделю, постился, очень много молился. И, конечно, очень много читал. Потрясающее впечатление на меня произвела книга о Серафиме Саровском. Это было первое прочитанное мною житие, и оно меня буквально поразило, я очень полюбил этого святого. Потом я прочел жития Оптинских старцев, жизнеописание Серафима Вырицкого, который подвизался уже в двадцатом веке… И сам собой возник вопрос: а есть ли в наши дни такие люди? Есть ли старцы?


Это не было праздным любопытством. Просто мне хотелось увидеть плод духовный. Я, на пример, встречал плоды трудов и таланта в музыкальном мире — общался с великими музыкантами. Глядя на них, я знал, куда идти, на что ориентироваться. Так и тут, в духовной жизни, — мне нужна была путеводная звезда, спасательный круг, маяк, ориентир. Я понимал, что самому в себе мне не разобраться, необходим человек, который бы увидел меня насквозь, сказал бы, что делать. Тогда меня уже стал мучить вопрос: а тем ли я занимаюсь, угодно ли Господу мое творчество? И я стал просить в молитве встречи с таким человеком, со старцем.


Но каким­то странным образом все уже условленные встречи и поездки расстраивались. Люди, которые обещали меня отвезти на остров к отцу Николаю, о котором я тогда уже слышал, как­то вдруг исчезали. У Господа были свои планы. Дело в том, что, когда я молился и просил послать мне духовника, я просил еще и о том, чтобы Бог послал мне суженую. Мне было уже сорок лет, семьи у меня никогда не было, и я даже не представлял, что это такое. Один из исповедовавших меня священников однажды сказал мне: «Ты еще не готов. Вот когда придешь в нормальное состояние, тогда ты ее и встретишь. А сейчас ты ее даже узнать не сможешь».


Прошло несколько месяцев после этого разговора, и вот звонит мне Андрей Большаков и предлагает на следующий день сходить в Данилов монастырь, где должно было состояться перенесение мощей Саввы Сторожевского. Я согласился. Утром просыпаюсь — ну никуда мне неохота идти вообще. Времени — половина восьмого, спать хочется безумно — музыканты ведь народ поздний. Какой уж тут монастырь… К тому же я и не знаю вовсе, кто он такой, этот Савва Сторожевский. Андрей сказал лишь, что это ученик Сергия Радонежского, и все. Так зачем мне это дело? Может, лучше выспаться, отдохнуть?


Но тут я вспомнил один случай, который у нас был на, казалось бы, безнадежных гастролях, когда мы приехали в один город и там нам сказали: «Народ вы не соберете. К нам тут иностранные знаменитости приезжали и то не могли собрать народ». А мы везли с собой трейлеры с дорогой аппаратурой, за перевоз, за аренду нужно было расплачиваться. Так что можно было здорово прогореть. И я решил: утром встану рано и пойду в храм. Помолюсь Николаю Чудотворцу. А утром мне тоже ужасно вставать не хотелось. И я уже стал засыпать после звонка будильника, как вдруг почувствовал, что кто­то меня как будто острыми пиками в пятки тычет. Я встал, побежал в храм. И тогда все устроилось чудесно — и промокшая под дождем аппаратура заработала, и народа целый стадион собрался.


Я все это вспомнил и решил: «Не хочу опять пиками в пятки». А потом вдруг словно какой­то голос внутри говорит: «Надо идти». И я отправился в Данилов монастырь.


Три часа простоял на службе, которую совершал сам Святейший Патриарх. Когда служба закончилась, я приложился к мощам преподобного Саввы Сторожевского, вышел из собора и отправился в маленький храм на территории монастыря, чтобы заказать поминовение о здравии. У меня папа тогда умирал от рака легких, совсем уже плохо себя чувствовал. И пока я писал записки, процессия с мощами торжественно проследовала мимо, вышла за ворота, потом все уселись в автобус и отправились в Звенигород. Праздник кончился, а со мной так и не произошло ничего особенного.


Я подал свои записки, вышел из церкви и собрался идти домой. Вдруг тот же внутренний голос говорит: «Иди в главный храм». Я думаю: «Зачем, ведь я же только что простоял там три часа, что мне еще там делать?» Вернулся в собор. Там, конечно, уже все разошлись, только две бабушки сидели на лавке, да монах чистил подсвечники. Я походил от иконы к иконе, помолился, приложился к мощам святого благоверного князя Даниила и решил, что пора уходить. Вышел из храма, стал спускаться по лестнице, и в это время меня окликнул женский голос:


— Алексей? — я посмотрел налево и увидел двух девушек.


— Алексей, — говорю. А сам думаю: «Это, наверное, мои какие­то подмосковные родственники, которых я забыл».


А одна вдруг говорит:


— Белов? Из «Парка Горького»?


— Да.


— Ну, здравствуйте! А меня Оля Кормухина зовут.


— Очень приятно, — отвечаю.


Я это имя слышал однажды, лет за десять до нашей встречи. Когда в конце восьмидесятых блеснули самые первые Олины записи, наш вокалист Коля Носков восхищался: послушай, какая певица интересная появилась, голос такой мощный, прямо как у Тины Тернер. Я послушал — действительно здорово. Не помню уже, что это была за песня, какие слова, музыка. Осталось лишь общее впечатление — очень сильный, профессиональный вокал...


Мы вышли из Данилова монастыря, и я предложил вместе попить кофе. И пока мы разговаривали, я почувствовал, что встретил очень близкого мне человека. Как­то тепло внутри стало. Я сказал, что очень хочу попасть на остров Залит к Николаю Гурьянову. На что Оля ответила:


— Так это мой духовный отец.


Я обрадовался, говорю:


— Слушай, отвези меня к нему!


А она:


— Хорошо, но нужно сначала взять благословение.


Тут же Оля стала звонить на остров к тете Нине, которая была как бы связной с батюшкой. И просит ее:


— Тетя Нина? Сходи, пожалуйста, к батюшке, возьми благословение нам с рабом Божиим Алексеем приехать. И попроси погоды.


Через некоторое время позвонила эта самая тетя Нина и говорит:


— Все в порядке, батюшка благословил, приезжайте. И погода тоже, сказал, будет.


Ехать на Залит мы собрались только через две недели. Небо было затянуто тучами, температура около +10°. Но когда добрались до острова, внезапно потеплело до +25°. И все пять дней, что мы провели у отца Николая, погода просто радовала — солнышко светило, тепло было как летом, хотя на дворе уже стоял сентябрь и из Москвы мы выезжали под проливным дождем. Я тогда понял, что значит «попроси погоды».


Нужно еще сказать о том, что произошло за те две недели до нашего отъезда к батюшке. Я отправился на гастроли и попал в Нижний Новгород. Ходил там по храмам и монастырям. Зашел в один монастырь на берегу Волги. Хотел купить икону, но в лавке того, что я искал, не оказалось. Меня послали в иконописную мастерскую. Прихожу, а там такая девушка сидит и икону Спасителя пишет — глаз не отвести! Настоящая Аленушка — голубоглазая, с русой косой, молитвенная. Я спросил, можно ли эту икону купить. Она сказала, что икона готова будет через несколько часов. Я сказал: «Ну, вот и хорошо. Я тогда после концерта зайду». С концертом были искушения, я опаздывал и застал ее, когда она уже уходила. Купил икону, рассказал о том, что к старцу Николаю собираюсь, ее пригласил.


Ну, в общем влюбился. Так с ее образом в душе и уехал. В Москве Ольге об этом рассказал. А она как раз родом из Нижнего и говорит мне: «Не волнуйся, будет наша. Настоятель монастыря — мой кум». С этим мы и поехали на остров.


Еще в поезде, когда мы только подъезжали к Пскову, Ольга спросила:


— Слушай, а ты вообще­то понимаешь, к кому собрался? Ведь старец не просто так говорит, через него Господь может открыть Свою волю о тебе. Готов ли ты исполнить то, что услышишь?


Я подумал и говорю:


— Да, готов.


— А если отец Николай скажет идти в монастырь, пойдешь?


— Пойду.


— И музыкой заниматься бросишь?


— Брошу.


Этот Олин вопрос был из тех, что меня давно мучил. Я хотел точно знать — не повредит ли моей душе ремесло, которым я занимаюсь?


…Мы вышли из лодки на остров и тут же увидели старца, который стоял у храма на берегу, беседовал в церковном дворе с людьми, приехавшими раньше нас. И когда мы наконец подошли к батюшке… Помню, что я не смог смотреть ему в глаза. Это была вся Вселенная, яркое­яркое, ослепительно синее небо. А еще старец смотрел на меня, как на человека, изрезанного на куски, видимо, он увидел в этот момент всю мою жизнь…


Я спросил старца: угодно ли Богу мое ремесло? И услышал в ответ: «Угодно, угодно». И не было в его ответе никакой оценки рок­музыки в целом. Просто он видел мою душу, мое отношение к творчеству, стремление не согрешить, сочиняя… Это был ответ мне, и только мне. Потому что я знал людей, которые погубили себя, занимаясь рок­музыкой. Но ведь погибнуть можно на разных путях, гибнут и альпинисты, и художники, и моряки… Даже простой рабочий может пойти вразнос, спиться и умереть от водки. Не в профессии тут дело, а в нашем отношении к ней, к ближним, к Господу, да и к себе тоже. Уже потом я часто слышал от батюшки, что любой труд может быть благодатным, если заниматься им честно и с любовью к людям. А тогда, в первую встречу, он лишь сказал с улыбкой: «Угодно». Но в этом коротком слове я увидел всю свою жизнь.


Ольга спросила, кто ее небесные покровители. Решил спросить и я. И тут впервые встретился с прозорливостью батюшки и понял, что он видит меня насквозь.


В Житии преподобного Серафима Саровского я прочитал о том, что тот, кто будет постоянно читать Богородичное правило, будет находиться под Ее покровом и защитой. И стал читать его про себя.


Об этом я никогда никому не говорил и ни разу в жизни не произнес молитву вслух. Это была тайна, которой я не делился даже с самыми близкими людьми. И вот когда я задал ему вопрос о небесных покровителях, он поднял глаза к небу и запел: «Богородице, Дево, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою…» У меня слезы к глазам подступили — для батюшки тайн не было.


Когда я стоял перед батюшкой, в душе моей по­прежнему был образ той голубоглазой Аленушки. И я хотел старца спросить о ней, но молчал. И вдруг батюшка на меня показывает и спрашивает у Оли:


— Слушай, а это не твой муж?


Она отвечает:


— Нет.


Тогда он ко мне повернулся и указал на нее:


— А это не твоя ли жена?


Я растерялся, говорю:


— Нет, батюшка, не моя.


Тут он и сказал:


— Венчайтесь.


И после этого образ Аленушки как­то сам собой во мне растаял. Хотя слова батюшки нас потрясли. Мы ведь с Олей и знали­то друг друга всего две недели. За это время общались лишь по телефону, если не считать нашей встречи в монастыре. И вдруг слышим от старца – венчайтесь! Батюшка посмотрел на нас, перепуганных, растерянных, засмеялся и говорит:


— Ну ладно, ладно, идите, погуляйте вон по бережку…


И мы отправились гулять по острову. Погода стояла удивительная. Там ведь вообще очень красиво, на Залите. Светило солнце, ветерок шелестел листвой… Мы шли и все повторяли: «Ну и пошутил отец Николай…» Хотя чувствовали, что это не просто шутка. И вдруг я услышал все тот же мой внутренний голос: «Ты просил Бога о суженой, ты просился к старцу — вот тебе все сразу! А ты опять недоволен».


И я решил: если это и в самом деле воля Божия — пусть будет так. Мы с Ольгой стали встречаться, много общались, присматривались, старались лучше узнать друг друга… Через восемь месяцев мы повенчались. Я старцу за это благодарен на всю жизнь. Потому что вижу, что нет конца познанию того человека, которого тебе дал Бог. Почти каждый день ты познаешь в другом человеке, в своей половинке, что­то новое, хорошее, и познанию этому нет конца. Это было точное попадание. Теперь я понимаю, что никакой другой жены мне не нужно было, что я дождался, получил то, к чему шел всю жизнь.


По благословению старца мы купили на Залите небольшой домик, чтобы быть поближе к нему, и все свободное от выступлений время проводили на острове. Все самые важные моменты в нашей жизни были связаны с батюшкиными советами, благословением, молитвенной помощью.


Прежде всего я благодарен батюшке за моего папу. Как я уже сказал, мой папа долго болел, у него был рак легких. Батюшка благословил его причастить, как только вернусь с острова. К нам домой приходил один батюшка, бывший музыкант, отец Алексей. Я ему позвонил, попросил прийти и причастить папу. Он сказал, что сейчас уезжает, приедет через неделю, тогда и придет.


Видимо, надо было не дожидаться, а вести любого батюшку. У папы часто были приступы, он задыхался. Я обычно маме в таких случаях говорил: «Давай молиться!» Мы молились, и ему становилось легче.


И в последний раз мы так же поступили. Но мама бежит ко мне: «Лучше не становится. Совсем плохо». Тогда я пошел в комнату к папе. И вижу такую картину: у него открылось видение духовного мира, и он страшно напуган. Видел он явно не ангелов, и был в ужасе. Силы его оставляли, он склонялся, закрывал глаза, мама махала полотенцем, он опять открывал глаза и буквально цепенел от ужаса. Надо сказать, что этот ужас почувствовал и я. Почувствовал, что отрылась бездна и что моя молитва как наперсток теплой воды для холодной реки. Как бы я ни молился, все это мгновенно проглатывается и уносится в бездну. Чувствую, что как бы опереться не на что — я ничем своему отцу не могу помочь. Тут я вспомнил об отце Николае, у которого мы побывали десять дней назад. И я про себя прокричал: «Отец Николай, помоги!» Не успел я еще до конца проговорить последний слог, как у нас в комнате произошло некое движение. Наверное, если бы лежали листы бумаги, они бы закружились по комнате — я явно видел и чувствовал порыв воздуха, как будто тут стоял невидимый танк и он развернулся и ушел. И в это же мгновение папа затих и стал склоняться. А я вдруг ощутил мир, мир необыкновенный. Исчезла бездна, исчез леденящий холод, и все наполнилось теплотой и покоем.


В это время приехала «Скорая помощь», и врачи констатировали: жить осталось несколько минут. Мама ушла звонить, вызывать спецтранспорт. А я остался вдвоем с папой и думал: «Может быть, я с ума сошел? Ведь это мой папа умер, а я чувствую мир. Непоколебимый». Я дернулся внутренне: может, что­то не так? Проверил себя. Нет, мир непоколебимый.


Тут мама пришла: «Все, машина выехала. Надо его приготовить».


В то время, когда я его стал укладывать, у него открылись глаза. И я увидел в них такое выражение, которого никогда не забуду. Это были глаза годовалого младенца, которому показали сразу тысячу Дедов Морозов. Такой восторг! Даже у детей постарше такого уже не бывает.


И из этих глаз струился такой свет, золотистого, радужного цвета.


Все это я связываю, конечно, с отцом Николаем. Когда я приехал в следующий раз на остров и встретил батюшку, он стоял в окружении людей, прощался с ними, как всегда это делал, стихами. А когда он стал уходить, я его окликнул: «Батюшка!» Он приостановился, смотрит на меня серьезно. Я говорю: «Батюшка, спасибо вам за папу». Он смотрел на меня обычным взглядом, но когда я произнес эти слова, с его глазами что­то случилось, как будто что­то зажглось в них, расширилось, углубилось, они вмещали всю Вселенную. В этом взгляде было столько скорби, выразить это словами невозможно. Он мне кивнул, как бы принимая мою благодарность, и пошел дальше.


Потом мы встречались со старцем много­много раз. Иногда по два раза в неделю ездили на остров из Москвы. Дом наш стал странно­приимным. Мы продолжили традицию прежней его хозяйки Евдокии. Она много лет принимала паломников на острове, десятки человек у нее размещались — в тесноте, да не в обиде.


И мы стараемся принимать у себя людей. Потому в нашей памяти сохранились не только случаи проявления святости старца, с нами связанные, но и то, что нам другие люди рассказывали.


Мы со старцем говорили не так много, но это и не нужно было. Старец мог в пяти словах дать руководство на всю жизнь, объять прошлое и будущее. Иногда в поезде едешь, а уже все твои проблемы разрешились. Однажды я повез к батюшке моего двоюродного брата. Отец Николай, пока мы ехали, явился ему во сне и сказал все, что надо было делать. Он тогда не принял на веру этот сон, и когда мы приехали, он задал ему свои вопросы, и старец повторил слово в слово то, что он слышал во сне.


Был у меня один смешной случай. Я, как неофит, очень много читал духовной литературы в то время. И очень много мечтал. И вот я прочитал, что святые видят мысли человека. Необязательно им задавать вопросы вслух — они и так все слышат. Я решил это проверить на старце Николае. Приехал, как всегда стою в очереди, все вопросы задают, старец отвечает. А я подхожу, молчу, а про себя думаю: «Батюшка, помолись, чтобы Господь даровал мне молитву, такую, как у тебя». Батюшка смотрит на меня: «Ты все?» Помазал меня и отпустил. Приезжаем мы домой, я уже забыл про это дело. Мы тогда жили с Олей в разных местах. Утром просыпаюсь, встаю на утреннюю молитву. Беру молитвослов, произношу буквально два слова и не выдерживаю, сажусь на стул, потому что я ощущаю себя птенцом, которому в крылышки дали заряженную Царь­пушку. И от птенчика зависит только одно — сказать: «Пли!» Но я понимал, что неизвестно, что потом от этого птенчика останется, потому что отдача от такого выстрела будет громадной. Тогда я понял, что нельзя прыгать через ступеньки. И только сказал: «Господи, прости меня! Батюшка, прости меня! Пусть все будет так, как было. Пусть птенчик останется птенчиком».


В следующий приезд Ольга меня убедила в том, что мне нужно проситься к старцу в духовные чада. Говорила, что это целый обряд, что раз она его чадо, а нас благословили венчаться, то и мне пора становиться чадом батюшки. Вот мы приехали на остров, я подхожу к отцу Николаю и говорю: «Батюшка, а можно мне за вас как за духовника молиться?» Я слышал, что кому­то на этот вопрос он отвечал: «У тебя есть духовник». А мне он сказал: «Молись, молись, я люблю, когда за меня молятся». Я достал у кого­то молитву Богородице за духовного отца и выучил ее наизусть. И по вечерам после молитвенного правила перед сном стал ее читать. И вот в один из вечеров читаю я эту молитву, и вдруг прямо посредине нее стоя засыпаю. Вдруг меня кто­то как тряханет изнутри! Открыл глаза, вижу: стоит передо мной батюшка в монашеской мантии, в епитрахили, очень на преподобного Серафима Саровского похожий. Этот было одно мгновение, и он исчез. Проходит месяц — та же история повторяет в точности до подробностей. Но после случая с папой для меня это было неудивительным. Это был пример того, что чудеса существуют. Господь мне показал, что святому человеку все возможно — недаром святитель Николай являлся людям в разных местах при жизни на большом расстоянии. Так и с батюшкой было.


Мы были свидетелями такого случая. Однажды на острове поднялась страшная буря и вдруг мгновенно затихла. А когда мы подошли к келье батюшки, то его келейница сказала, что шел смерч, батюшка вышел, перекрестил, и все рассыпалось. А потом оказалось, что он мальчика от смерти спас. Этот мальчик вышел рыбачить на большой лодке и во время смерча он мог бы погибнуть, разбиться на этой лодке.


Батюшка вообще спасал людей от смерти не один раз. Так было с нашей дочкой. В младенчестве она очень тяжело переносила высокую температуру, у нее начинались судороги. И вот однажды судороги были такие сильные, что у нее запал язык и началась асфиксия, она уже синеть начала. Тогда я про себя закричал: «Отец Николай, помоги!» И язык вернулся на место, она задышала ровно.


Мы много слышали рассказов об исцелениях по молитвам батюшки. К нему привозили безнадежно больных, а возвращались они с острова здоровыми. Особенно запомнился случай, который произошел с одной женщиной из Ивановской области. Ее маленький сын (или племянник) по незнанию и баловству попал ей в глаз ручкой с чернилами, глаз воспалился. Она стала ходить по врачам, никто не мог ей помочь. Говорили, что нужна операция, и она поехала на остров за разрешением этого вопроса. Приехала, попала во дворик и вместе со всеми паломниками подошла под батюшкино благословение. Помазалась иерусалимским маслицем и спросила про операцию. А старец ей по­псковски, с особым выговором ответил: «Ня нада». Батюшка стал уже уходить, и вдруг сорвал яблочко с дерева у дома, обернулся и кинул его в народ, через забор, на довольно­таки большое расстояние. Яблочко это попало женщине прямо в больной глаз. А батюшка еще спросил:


— В кого я попал?


Женщина отозвалась:


— В меня, батюшка.


— А ты возьми это яблочко и съешь.


Так она и сделала. А потом почувствовала, что глаз у нее не болит. Сняла повязку — глаз чистый, все прошло!


Так же говорят, что батюшка митрополита Питирима (Нечаева) исцелил от сахарного диабета. Когда они разговаривали в домике батюшки, отец Николай вдруг говорит владыке:


— Откройте рот!


— Батюшка, у меня диабет!


— Ничего, открывай рот.


И кладет ему в рот ложку за ложкой сахарный песок (он вообще любил сладким угощать, медом, сахаром). Владыка испугался:


— У меня диабет!


От такой дозы сахара действительно можно было умереть. А старец пока владыка этот сахар пытался проглотить, все приговаривал:


— А ты говоришь: «диабет»!


Так произошло исцеление. А еще он дал владыке с собой пирожки для его больной сестры.


Был такой случай. Однажды на остров привезли бесноватого монаха. Валентина Васильевна, когда ей нужно было куда­то уйти, запирала калитку и входную дверь. И в тот раз она ушла, заперев старца. Только она ушла — бесноватый перепрыгнул через высокий забор. Люди, видевшие это, испугались за старца, потому что знали, что дверь в домик такая, что ее и ребенок может выбить. Побежали скорее к домику, заглянули через забор и видят, что во дворе лежит какая­то бесформенная масса. А из­за запертой двери слышен голос старца: «Мишенька (это был строитель, который батюшке много лет помогал), посади его на лавочку». Потом, когда дверь открыли, он подошел к болящему: «Ну, не очень я тебя сильно задел?» Такой силой обладал старец!


Вообще у каждого человека была своя история с батюшкой. Наверное, можно было бы записать десятки тысяч таких историй. Потому что на остров приезжали именно десятки тысяч людей. Особенно тяжелые времена были, когда по благословению псковского владыки батюшка стал принимать толпы паломников. В день приезжало до пятисот человек, и батюшка всех принимал, выслушивал, благословлял. Ему было девяносто лет, а он часами выстаивал на больных ногах, принимая людей.


Он молился за каждого, кто к нему подходил. Молился по ночам, и тогда невидимый духовный мир становился видимым. Нам рассказывал один из охранников батюшки, как однажды среди ночи к нему прибежала старшая келейница и позвала его к домику. Когда он пришел, то услышал, что под кельей батюшки в полу или в земле раздаются такие звуки, как будто сталелитейный цех работает. Он был в ужасе, а она сказала: «А у нас всегда так. Каждую ночь». Келейница сказала, что один раз она услышала ночью сильный удар в стену, а утром, войдя к батюшке, увидела, что один из его посохов с железным наконечником вонзился в стену, а на стене остался мокрый след.


Помогал старец островным жителям и своей молитвой, и материально. Все, что ему привозили, он раздавал. А на деньги кому­то дрова купит или еще с какой­то нуждой поможет справиться.


Батюшка всего себя людям отдавал, не жалел. Однажды он из­за нас пальцы себе отморозил. Мама моя рассказывала, как однажды мы задержались в храме, а она вместе с одной девочкой вышла из храма и пошла вместе со старцем к домику и все старалась его задержать. А он ей говорит: «Я их ждать не буду». А все­таки стоял, ждал и потом говорит: «А вот Оля с Алешей бегут». Мороз тогда был тридцать градусов. И он ради того, чтобы нас благословить, терпел его, так, что даже пальцы отморозил.


Еще рассказывала наша знакомая монахиня Арсения, у который на острове живет сын. При ней на остров приезжал афонский монах Герасим, живущий в уединении в пещере на Афоне, подвижник и молитвенник. Он по благословению старца помазывал народ, так как батюшка в это время лежал и не мог встать. Потом мать Арсения увидела его стоящим у часовни Николая Чудотворца на берегу. Он горько плакал, почти рыдал. Она подошла к нему и спросила, что случилось. А он ответил: «Вы не знаете, кто здесь живет. Я много видел в своей жизни подвижников, но такого второго старца нет на земле. Он зрит Пресвятую Троицу. Ему бы жить и жить, но из­за вашего эгоизма Господь его скоро заберет». Действительно, через год батюшка отошел в Вечность. Может быть, даже меньше, чем через год.


Такие же свидетельства о святости старца я получил на Афоне и в Иерусалиме. У всех монахов, с которыми мы встретились, были фотографии старца. Все его очень почитали. Когда мы были на вечерней службе в Хиландаре, в сербском монастыре, духовник принимал у меня исповедь.


Я решил ему подарить фото отца Николая, так как взял с собой целую пачку, чтобы дарить людям. Он взял фотографию, посмотрел и сказал: «Отец Николай!» И убрал фотографию к себе в шкафчик. Потом я узнал, что духовники некоторых афонских монастырей, в том числе отец Тихон из Хиландаря, приезжали на остров к батюшке Николаю. Для меня это было поразительно. Ведь Святая Гора — центр сосредоточения монашеского опыта более тысячи лет. Можно сказать, что это «институт старчества», здесь возросло много старцев, в том числе современных. И вот с Афона монахи ехали на какой­то далекий остров в России, чтобы увидеть святого.


Еще вспоминаю, как мы однажды были на Афоне в келье, которая принадлежит болгарскому монастырю Зограф. Вместе с ее насельниками Евгением и Виктором (они отец и сын) мы отправились к одному почитаемому греческому старцу, который одновременно был портным, обшивал весь Афон. Его келья находилась недалеко от Андреевского скита. Вот мы пришли к нему, Евгению нужно было заказать у него облачения и еще задать какие­то вопросы.


На стене у старца висели большие дореволюционные портреты Царя­мученика и Царевича Алексея. Ребята стали задавать вопросы старцу, тот по­гречески очень эмоционально им отвечал. А у ребят был портрет старца Николая, и отец его почему­то вынул и положил его на стол. Когда этот очень эмоциональный духовник увидел портрет старца, он вдруг неожиданно замолчал, взял портрет, сказав: «Это мое», и быстро ушел. Это было очень сильное впечатление.


Господь сподобил нас побывать у старца за три недели до его кончины. До этого мы очень долго не видели старца, он был в затворе. И вот неожиданно, когда мы вместе с другими людьми стояли у домика, келейница нас позвала и сказала: «Пройдите». Мы вошли в келейку батюшки и сразу упали на колени. Я таких людей никогда не видел! С чем сравнить не знаю. Старец был весь как мрамор. Белоснежный, кожа была такого же цвета, как и волосы. Потом я вспомнил о том, что нам говорили, что тело батюшки пять лет не видело воды, а от него всегда исходило особое тонкое благоухание. Мы провели с батюшкой минут сорок. Он кормил нас очень вкусным зефиром в шоколаде и спрашивал: «Нравится пряник, вкусно?» Пропел нам «свою песню»: «Прошел мой век, как день вчерашний…» Поцеловал нас. Мы вышли и идем по дорожке, а впереди идут два брата — близнецы­монахи из Питера, Кирилл и Мефодий. Тут выбежала келейница и кричит: «Кто тут Кирилл и Мефодий? Идите сюда». Батюшка их увидел и позвал. Такова была его прозорливость.


В эту последнюю встречу батюшка дал нам духовные ориентиры, простился с нами, но показал, что он уже в таком состоянии, что всегда будет нас видеть и слышать. И теперь проходят годы, мы вспоминаем те или иные слова старца и только сейчас начинаем понимать, почему он так говорил, что значат его слова.


Например, как­то мы, начитавшись книг о страстях, решили спросить старца о том, какие у нас страсти, с чем нужно бороться. Мы думали, что сейчас старец нам откроет что­то потаенное, нам самим невидимое. А батюшка вдруг взял и назвал три страсти, которые, казалось бы, давно уже меня оставили. Я еще подумал: «Да, это уже все в прошлом». И вот прошло время, года два или три, и эти страсти накинулись на меня с такой силой, что раньше и не снилось. Только по молитвам старца удалось избавиться от того, что он задолго до этого предвидел.


Старец помогает нам и после кончины. Вот какой случай произошел с нами через три года после его ухода. Нам очень хотелось попасть вместе на Святую Землю, но как­то не получалось. Однажды мы спросили у старца, попадем ли мы в Иерусалим. «Попадете, попадете», — ответил старец. И, показав на маленького Олиного племянника, добавил: «И его с собой возьмите». Через три года после кончины старца, в 2005 году, наша поездка наконец состоялась. Нас неожиданно пригласил один серьезный человек со второго канала российского телевидения присоединиться к их группе. Мы взяли с собой племянника Сашу, как батюшка и благословил.


Приехали мы накануне Пасхи, и в Великую Субботу, как и все паломники, устремились к храму Воскресения Христова, чтобы быть там в момент схождения Благодатного Огня. Так получилось, что я смог пройти вместе с телевизионщиками чрез первый кордон израильской полиции, а Оля с племянником осталась с другой стороны. Ее и еще примерно триста человек паломников полиция отсекла от входа и пускать не хотела. Я попробовал по­английски поговорить с офицером, упрашивать его. Но он мне ответил, что меня сейчас отправит к жене, а ее не пропустит.


И тут я вспомнил, что ведь батюшка же нас благословил на эту поездку и возопил про себя: «Отец Николай, миленький, помоги! Видишь, Ольга там застряла». Через минуту Ольга с мальчиком стояли рядом со мной, в полном недоумении. Ольга рассказала, что неожиданно к их галдящей толпе подошел удивительно красивый офицер в белом кителе, показал на нее пальцем и сказал по­английски: «Ты, подойди». Он велел полицейским пропустить ее, а потом скрылся. Это было настоящее чудо!


А потом стало понятно, почему батюшка благословил взять Сашу. Когда мы попали в храм, нам удалось встать близко к Кувуклии, Саша же попал прямо на ее крышу, рядом с окошечком, в которое Патриарх протягивает свечи с Благодатным Огнем. И Саша первый получил от Патриарха Огонь и потом всем его передавал.


Однажды моей маме открылся тот образ острова, который не виден обычному взору. Она в первый раз поехала с нами. По дороге она очень боялась, потому что знала, что старец святой. И вот еще по пути снится ей сон. Она видит озеро, а вода на нем особенная, и прямо по воде дорога пролегает и стоят столбы, которые освещают ярким светом эту дорогу. И она во сне думает: как же эти столбы прямо на воде стоят, и как это мы прямо по воде едем? А потом видит свет, который освещает храм на берегу. И она поняла, что это отец Николай указывает людям дорогу. По морю житейскому к Острову Любви.



часть 1    часть 2    часть 3    часть 4    часть 5    часть 6    часть 7